Шрифт:
Как будто ушатом холодной воды окатил ребят Мамин своим предложением. Остыли ребята. Один за другим стали расходиться, кто к лошадям, кто к сложенному в сарае оружию и седлам.
— За обедом, братва! — крикнул дежурный.
Долгожданный обед окончательно разогнал ворчливое настроение. Со смехом и возней бросились ребята к кухне.
Незаметно подкрались сумерки. Из близлежащего леса приползла ночь. Огней приказано было не зажигать, и село утонуло в темноте.
На улицах тихо. Бремя от времени чавкали по грязи копыта коней патруля, да раздавались голоса ординарцев.
Горизонт бороздили вспышки разрывов снарядов.
Последняя «мирная» ночь. Завтра начинаются боевые дни.
«Что принесет завтра?» — с этой мыслью лежал Гришин, раскрыв глаза в темноту.
Раньше, когда он был просто мальчишкой в эскадроне, он не задумывался над теми вопросами, которые теперь стеной обступили сознание.
Не успел разрешить один, а на смену ему пришел другой. Ни дать, ни взять, как бывало в горах Кавказа. Идешь с горки на горку. Ну, вот, думаешь, дойду до следующей, она самая высокая, с нее все увижу. Дойдешь, а дальше стоит гора еще выше. И так шел один раз с утра до вечера. До самой высокой горы так и не дошел.
То же теперь с думами. Кажется, вот эта основная. Разрешишь ее, и все станет понятно. Разрешил, а за ней новая. Еще более сложная и необходимая.
«На месте ли он, Гришин, как командир взвода?
Как будто на месте. Все идет исправно, во-время. Старается, а комбриг говорит, что старание — залог успеха. Правда, бывают скандалы, да не без этого же. Бывают скандалы — да еще какие! — и в полках. Гришин сам их наблюдал.
Почему же во взводе нет такой спайки, как в эскадронах полка? Почему эти странные случайности, то с захромавшей лошадью, то с отказом работать или итти в наряд?»
Бежали вереницей мысли одна другой сложнее, одна за другую цепляясь.
Почему-то вспомнил дом, шахту, покойного отца с его врезавшейся в память манерой пятерней теребить волосы. Задумается, бывало, над чем-нибудь отец, — закавыка наскочит, — как любил говорит он, — и вот начнет разгребать пятерней свои курчавые волосы.
«А, может быть, попросить комбрига и стать снова рядовым бойцом, отвечающим только за себя, за оружие и лошадь?» — подумал Гришин.
«А ведь отказ от взвода это и есть та самая трусость, о которой говорил комбриг».
Орудийный гул смолк. Ветер разогнал тучи.
Долго еще ворочался Гришин и только к утру уснул, устав от мыслей, как от тяжелой работы.
В ОГНЕ
1. ПЕРВОЕ ДЕЛО
Фронт.
Три дня грохотал бой на северо-западной Умани.
Как морской прибой, пенясь блеском клинков, катилась конница на роты и батальоны белополяков. Прошумит тысячекопытным конским шквалом, слизнет сотни людей и откатится назад — в балки и леса.
В поле ни души. Где-то далеко тявкают орудия, да наперебой заливаются глухим лаем незаметно приникшие к земле пулеметы.
Где-нибудь за лесами в балках собралась тысячная конница. Человечьи глаза осмотрят, обшарят горизонт, и безмолвные леса оживут дробью копыт и людского крика.
Взвод Гришина наблюдал атаку бригады.
Замерли за бугром в балке люди и лошади, не шелохнутся. Внутри молотит сердце, на лице живут только глаза.
В левой руке повод, в правой — сталь клинка. Левая еле-еле перебирает жесткие ремни повода, правая сжимает эфес острой шашки.
По гребню бьет польская артиллерия. Мечет столбом черную землю. Снаряды ложатся близко от бригады. Раздалась бригада полками вправо и влево. Замолчала артиллерия. Улеглась земля на гребне. Как магнитом, стянуло полки.
Стоят и ждут.
Начала бить наша артиллерия.
Чаще огонь. Крепче сжимает клинок рука. Пальцы быстрее перебирают повод.
И вот звякнули враз стремена, расколол землю гром копыт, разодрали воздух конские груди. Без крика пошли к гребню. Четыре шеренги одна за другой. На гребне закрыли горизонт, потрясли воздух криком и пропали в лощине.
За гребнем бешено заухало, застрочило, затакало. Минуты две, и… сразу оборвалось. Смолкла артиллерия, все реже и реже трещат винтовки. Значит, добрались и кончают.
Прорыв удался. Неудержимым потоком полились части бригады в ворота фронта.
За гребнем в полукилометре село. Перед селом и правее — окопы польской пехоты.
Атакующие сотнями ручейков просочились в окопы и залили их. Противник разбит.
Вдоль большака, по канавам, на дороге, во ржи — трупы и трупы. Еще теплые. Черепа разворочены. Пальцы скребут грязь канавы. Ворочает глазами белая кровавая маска раненого польского офицера.