Когда со всех сторон начинает сочиться утренний свет и солнце вплотную подбирается к краю земли на востоке, я решаю: все, пора.

Пихаю мужика пистолетом и бужу его. В этот раз он просыпается моментально. Я снова стою в трех метрах позади него. Он поднимается на ноги, хочет обернуться, но передумывает. Я подхожу поближе, поднимаю пистолет к его затылку и говорю:

— Итак, я был избран сделать это с тобой. Долго я ходил и смотрел, как ты поступаешь со своими родными. Пора прекратить это. Кивни, если понял.

Он медленно опускает голову.

— Ты хоть понимаешь, что умрешь за то, что совершил?

В этот раз он не кивает. Мне приходится снова его ударить:

— Ну?

Кивает.

Над горизонтом показывается сияющий край солнца, и я сжимаю пальцы на рукояти пистолета. Легонько пробую спусковой крючок. По лицу катится пот.

— Пожалуйста, — умоляющим голосом бормочет он.

И наклоняется вперед, словно еще чуть-чуть — и кинется на колени, моля о пощаде. Но падать он боится — впереди обрыв. Тело его сотрясают крайне неприятные для моего уха всхлипы:

— Простите меня, я так виноват, я больше не буду, не буду…

— Чего не будешь?

Он торопливо выговаривает:

— Ну, это… вы знаете…

— Я хочу, чтобы ты сам сказал.

— Я больше не буду принуждать ее, когда возвращаюсь…

— Принуждать?..

— Х-хорошо. Насиловать. Не буду больше ее насиловать.

— Уже лучше. Продолжай.

— Я больше не буду так делать, я обещаю!

— А как, черт побери, могу я доверять твоему слову?

— Ну… можете…

Неправильный ответ. Двойка за контрольную по логике. Я чувствительно пихаю его дулом:

— Ну-ка, отвечай на вопрос!

— Вы можете доверять моему слову, потому что, если я его нарушу, вы меня убьете.

— Да я тебя прямо сейчас убью!

Меня опять лихорадит. Тело облепила потная одежда и ужас моего поступка, в реальность которого я до сих пор не могу поверить.

— Руки за голову!

Он повинуется.

— Стань ближе к обрыву.

Он повинуется.

— Ну, как теперь себя чувствуешь? Думай, думай, прежде чем отвечать. Многое, очень многое зависит от того, сумеешь ли ты дать правильный ответ!

— Я чувствую себя так же, как моя жена, когда я возвращаюсь домой.

— Ты испытываешь жуткий, цепенящий, непреодолимый страх?

— Да.

— Отлично.

Я делаю вслед за ним шаг к обрыву, прицеливаюсь.

Спусковой крючок стал скользким от пота.

Плечи нестерпимо болят.

«Дыши, — напоминаю я себе. — Дыши глубже».

Мгновение покоя озаряет меня, — и я разлетаюсь на мелкие осколки. И нажимаю на спусковой крючок. Грохот выстрела обжигает слуховые каналы. В руке у меня пистолет — теплый и мягкий. В день ограбления банка я испытывал точно такие же ощущения.

Как же сухо во рту.

Я вываливаюсь из машины и подползаю к входной двери. Внутри растет чувство полнейшей, горчайшей опустошенности. Оно пронизывает мне душу. Нет, не пронизывает. Прокалывает, кривыми стежками. И плевать на всякие миссии и послания. Я виноват, я виновен, — понимание этого ползет по моей коже. Я пожимаю плечами: нет, все правильно сделано — и стряхиваю с себя чувство вины. Но оно настырно лезет на меня обратно. Впрочем, кому сейчас легко…

И пистолет.

Моя рука до сих пор ощущает рукоятку. Теплый, податливый металл так хорошо ложится в ладонь. Пистолет в багажнике такси, притворяется невиновным. Сейчас он холодный как камень — отнекивается, что помнит мою ладонь.

Я иду к крыльцу, и в ушах отдается звук падения. Мужик понял, что жив, внезапно: и все не мог надышаться, с трудом заглатывал воздух, словно запасался впрок жизнью. Все кончилось; я послал пулю в воздух, в восходящее солнце. Она, конечно, не долетела — далековато. Некоторое время меня даже занимал вопрос: куда попала пуля?