Захожу в кухню и вижу человека.

И какого!

Мужик в вязаной шапке с прорезями для глаз и рта сидит за столом и жрет мясной пирог с соусом. В мозгу у меня настоящая буря: тысяча вопросов — и ни одного ответа. Да уж, нечасто такое случается: пришел ты домой после работы, а на кухне человек в маске.

В общем, я стою и пытаюсь сообразить, что делать, и тут паника овладевает мной окончательно: оказывается, за спиной стоит еще один!

Нет! Нет! А-а-а!..

Я прихожу в себя от того, что кто-то с хлюпаньем лижет мне лицо.

Это Швейцар.

«Ты в порядке, дружище», — говорю я. И с облегчением прикрываю глаза.

Собачий язык снова проходится по лицу. Он красный, потому что все лицо в крови. Швейцар улыбается.

— Я тебя тоже люблю, — сообщаю я еле слышно.

Вообще-то мне сложно понять: прозвучали слова или остались в моей голове? И где я? Может, мне все мерещится. Вокруг тишина. Такое ощущение, что это происходит внутри меня. И даже не происходит, а просто застыло. Статичная такая картинка.

«Вставай-ка», — приказываю себе. Но даже двинуться не могу. Как будто меня приклеили к полу.

Тут я совершаю большую ошибку — напрягаю память, пытаясь сообразить, что произошло. В ушах тут же начинает шуметь, в глазах мутнеет, и нависшая надо мной морда Швейцара расплывается. Это предвестие смерти, не иначе. Пролог к жизни на том свете.

Картинка в голове складывается, и я проваливаюсь.

В глубокий сон.

Я падаю все глубже внутрь себя — и ничего не могу с этим поделать. Падаю и падаю сквозь пласты тьмы, и почти уже касаюсь дна, когда чья-то безжалостная рука хватает меня за горло и выволакивает к боли и страданиям реального мира. Кто-то в самом деле тащит меня по кухне. Флуоресцентный свет режет глаза, а от запаха пирога и соуса меня вот-вот вырвет.

И вот я сижу на полу, спиной к стене, пытаясь остаться в сознании и удержать падающую голову обеими руками.

Две фигуры выступают из мути перед глазами — да, точно, теперь я их ясно вижу под ярким белым светом кухонной лампы.

Они улыбаются.

Нет, точно улыбаются, — видно, как изгибаются губы в прорезях черных вязаных шлемов. Ростом эти ребята выше среднего, оба накачанные, крепкие — в отличие от меня, задохлика.

— Привет! — здороваются они. — Как самочувствие, Эд?

Я изо всех сил пытаюсь удержаться на поверхности своих мыслей.

— Моя собака, — выдавливаю наконец.

Тут голова выскальзывает из ладоней, и слова «уходят» под темную воду. Я уже успел забыть, как Швейцар только что привел меня в сознание.

— Собаку твою хорошо бы помыть, — говорит один из посетителей.

— С ним все в порядке?

Тихие жалобные слова. Им страшно, они дрожат и слабо пытаются удержаться в воздухе.

— Антиблошиный ошейник тоже не помешает.

— Блохи? — бормочу я. Голос раскатывается капельками по полу. — Нет у него блох, вы что…

— А это тогда что такое?

Парень несильно прихватывает меня за волосы и приподнимает голову — посмотри, мол. Рука у него и впрямь покусана какими-то насекомыми.

— Это не со Швейцара блохи, — упрямо говорю я.

И сам себе удивляюсь: на фига же мне сейчас упираться, мало проблем, что ли?

— Его Швейцар зовут?

Как и Софи, мои незваные гости удивлены выбором имени.

Я киваю в ответ, и, как ни странно, в голове немного проясняется.

— Слушайте, плевать мне на этих блох! Где моя собака? С ней все в порядке?

Парни в масках переглядываются, один смачно откусывает от пирога.

— Послушай-ка, Дэрил, — замечает он по-светски. — Мне кажется, или в голосе Эда послышались неприятные нотки? Я бы сказал, что юноша говорит с нами…

Тут поедатель пирога задумывается, подыскивая нужное слово.

— Раздраженно?

— Нет.

— Сердито?

— Нет. — Парень явно нашел подходящее: — Все гораздо хуже. Эд разговаривает с нами неуважительно.

Последнее слово он произносит с абсолютным, спокойным презрением. Парень смотрит прямо на меня. Его глаза предупреждают о грозящей опасности красноречивее слов. Похоже, дальше по сценарию я должен сломаться и зареветь, пуская сопли и умоляя этих двоих пощадить моего песика-кофемана.

— Пожалуйста, — наконец выговариваю я, — вы же не сделали ему ничего плохого?