Она смеется:

— Все равно не хочу, спасибо. Его зовут Швейцар?

Наши глаза встречаются.

— Ну… в общем, долго рассказывать.

Мы замолкаем и оба чего-то ждем. Тут меня осеняет, что я старше и должен первым начать беседу.

Но все равно продолжаю молчать.

Потому что не хочу тратить ее время на пустой треп.

Какая же она красивая.

Рука Софи протягивается к Швейцару — погладить. Так мы и сидим рядышком с полчаса. В конце концов она смотрит на меня — я чувствую ее взгляд на своем лице. Софи говорит, и я слышу ее голос не ушами, а всем существом:

— Я скучаю по тебе, Эд.

Я мельком взглядываю на нее и отвечаю:

— Да, я тоже.

А самое страшное, это чистая правда. Она такая юная. И я действительно по ней скучаю. А может, задание, с нею связанное, было приятным, отсюда и привязанность? Наверное, мне не хватает ее чистоты и искренности.

Ей любопытно.

Это чувствуется.

— Ты все так же бегаешь по утрам? — спрашиваю я, предупреждая ненужные вопросы.

Она вежливо кивает в ответ, принимая правила игры.

— Босиком?

— Да, конечно.

На левой коленке все еще видна ссадина, и мы оба рассматриваем ее. Но в глазах девушки не видно упрека. Она довольна, и я тоже: в конце концов, могу я быть спокоен, если ей со мной хорошо?

«Ты прекрасна, когда бежишь босиком», — хочу я сказать, но не осмеливаюсь.

Швейцар тем временем приканчивает мороженое и тает от прикосновений пальцев и ладони Софи, — та чешет его за ушами и гладит.

За спиной бибикает машина, и мы оба понимаем — это за ней. Она встает.

— Мне пора.

Мы обходимся без всяких «до свиданья».

Я слышу звук удаляющихся шагов, а потом она оборачивается с вопросом:

— Эд, у тебя все хорошо?

Я поворачиваюсь, смотрю на нее и не могу сдержать улыбки:

— Ну… я жду.

Вот такой ответ.

— Ждешь чего?

— Следующего туза.

Она умная девочка и задает правильный вопрос:

— Ты к нему готов?

— Нет, — отвечаю я и смиряюсь с неизбежным. — Но мне все равно его пришлют.

Она уходит окончательно, я вижу, как из машины за мной наблюдает ее отец. Надеюсь, он не думает, что я какой-нибудь извращенец или маньяк, который подстерегает по паркам невинных девочек. Хотя после того случая с пустой обувной коробкой он что угодно может подумать.

Я чувствую тяжесть Швейцаровой морды на колене. Пес смотрит на меня добрыми старческими глазами.

— Итак, мой друг? — спрашиваю я его. — Что же уготовано мне в будущем? Черви? Трефы? Пики?

«А может, еще по мороженому?» — делает он встречное предложение.

Да уж, помощи от него не дождешься.

Я догрызаю вафлю, и мы встаем. Тело ноет, — у меня до сих пор все болит, хотя со времени посещения Собора прошло уже два дня. Покушение на убийство — дело такое, без последствий не остается.

Прошло три дня — и ничего не случилось.

Я ходил на Эдгар-стрит: в доме темно, женщина с дочкой спят, мужа не видно. Мне даже пришло в голову поискать у Собора под скалой — мало ли, вдруг мужик спрыгнул с обрыва или еще что с ним случилось.

И все же, и все же.

До чего я смешон и жалок.

Мне было поручено убить этого человека! А я? Что делаю я? Переживаю о его здоровье. Меня грызет совесть за все, что я ему сделал. Но с другой стороны, мучает чувство вины, потому что не убил. А ведь должен был! Пистолет-то мне зачем в почтовый ящик подбросили? Именно за этим!

А может, он вообще добрался до шоссе и пешком ушел.

Или бросился с обрыва.

Так, надо заканчивать с этим кино в голове, хватит перебирать варианты. Скоро мне будет не до переживаний. Вот еще пара дней пройдет, и…

Однажды ночью я возвращаюсь домой после игры в карты и чувствую, в доме пахнет по-другому. Да, Швейцаром, но и чем-то еще. Выпечкой какой-то, что ли? Я застываю на месте от изумления.

Точно. Запах пирожков.

Нерешительно я продвигаюсь в сторону кухни. Там горит свет. Кто-то сидит на моей кухне и ест пирожки, которые вынул из моего холодильника и разогрел в моей духовке. В ноздри бьет запах фарша и соуса. Соус трудно не унюхать — за километр шибает.

В припадке глупого оптимизма я пытаюсь отыскать хоть что-нибудь, похожее на оружие, но на пути попадается лишь диван.