— Да, Эд, ты всегда рядом! В этом-то все и дело!

Она в отчаянии вскидывает руки:

— Ну? Посмотри вокруг! Какая помойка! Этот дом, этот пригород — да все вокруг! — Голос ее мрачен. — А твой отец обещал: однажды мы уедем отсюда. Сказал: вот так просто соберем вещи и уедем. И что?! Посмотри, Эд! Мы все еще здесь. На помойке. Я здесь. Ты здесь! И ты — такой же, как твой папаша! Никчемный пустобрех! Ты… — Она с ненавистью упирает в меня указательный палец. — Ты мог бы быть таким же успешным, как твои братья и сестры. Как Томми! Нет, даже… А, — отмахивается она. — Что тут говорить! Но ты все еще здесь. И я готова держать пари — ближайшие пятьдесят лет отсюда не двинешься. — В голосе ее звенит лед. — И ты ничего не добился.

Минута молчания.

— Я просто хочу, — вдруг произносит она, — чтобы ты стал кем-нибудь. — Мама выходит на порог и говорит: — А еще ты должен кое-что понять.

— Что?

Теперь она очень тщательно подбирает слова:

— Можешь, конечно, мне не верить. Но я ненавижу тебя так сильно, потому что очень люблю.

Я пытаюсь осознать сказанное.

Она все еще стоит на крыльце. Я спускаюсь по ступеням и снова поворачиваюсь к ней.

Господи, какая же темная ночь.

Черная.

Как пики на выданной мне карте.

— Ты встречалась с этим мужчиной при жизни отца? — спрашиваю я.

Мама смотрит на меня, но в глазах явно читается, что не хочет смотреть. Вслух ничего не сказано, но все понятно. Мама не только отца ненавидит. Она и себя ненавидит.

Тут меня осеняет: она ошибается!

«Дело не в месте, — думаю я. — Дело в людях».

Где бы мы ни жили, все было бы точно так же.

И я задаю последний вопрос:

— Папа знал?

Она молчит.

Долго — и мучительно. А потом отворачивается и плачет. Ночь так глубока и темна, я не верю, что когда-нибудь рассветет.

— Мам?

— Да?

Я смотрю на Швейцара. Тот поглощает лазанью. Пес, судя по виду, в полном экстазе. На часах 2.03, телефонная трубка прижата к моему уху.

— Мам, ты как там?

На том конце провода некоторое колебание. Но в ответ я слышу ожидаемое:

— Нормально.

— Ну и отлично.

— Просто ты, говнюк, меня разбудил! Чтоб…

Я вешаю трубку, но про себя улыбаюсь.

Вообще-то идея была сказать, как я ее люблю. Но может, так даже лучше.

Весь следующий день мамины слова не идут у меня из головы.

Впереди целое воскресенье, но после бессонной ночи безумно хочется спать. Мы со Швейцаром выпиваем пару чашек кофе, но результата нет. Интересно, можно ли считать задание на Клоун-стрит выполненным? Интуиция подсказывает — да. Можно. Мама должна была выговориться.

В том, что она считает меня безнадежным неудачником, приятного мало.

То, что она такого же мнения о себе, неприятно тоже, — хотя в этом как раз можно найти толику утешения. На самом деле я даже немного встряхнулся. Во всяком случае, понял, что таксистом всю жизнь не буду. Так недолго и с ума сойти.

В первый раз за все время послание затронуло и мою жизнь. Не только чужую.

А для кого оно было?

Для мамы или для меня?

В ушах опять звучат слова: «Я тебя ненавижу, потому что очень люблю».

Мне кажется, в ее лице мелькнуло что-то вроде облегчения, когда это было сказано.

Значит, послание предназначалось ей.

Мы со Швейцаром идем в церковь, навестить отца О’Райли. На мессе полно народу; это радует.

— Эд! — радостно приветствует он меня после службы. — Я боялся, что ты про нас позабыл! Несколько недель тебя не было!

Святой отец ласково гладит Швейцара.

— Ну… мне нужно было много дел сделать, — пытаюсь оправдаться я.

— С Божьей помощью?

— Не уверен, — отвечаю честно.

И думаю о прошлой ночи, о матери, которая изменяла отцу, потому что ненавидела его за невыполненное обещание. А потом всю жизнь вытирала ноги о сына, который выбрал остаться рядом с ней.

— Ну, — кивает святой отец. — Ничего не случается просто так. У всего есть цель.

Я, в принципе, с этим согласен. У всякого события есть причина, вызвавшая его к жизни. Что ж, время заняться следующим посланием.