И Толька начал.

— В гости я ехал, — говорит. — К Алексею Петровичу. Это давно уже было. Ну, еду как всегда. И вот прямо в трамвае уставился на меня какой-то длинный, усатый. Смотрит и смотрит. Вот так вот смотрит. — Толька показал. — Контролёр, думаю. И беру ещё один билет.

— На всякий случай?

— Какой там на всякий случай! Первый билет у меня в руках совсем измялся. От волнения измялся. Беру другой. А он всё равно смотрит. Думаю: второй бы билет не порвать от волнения. Не успел порвать — приехал. Выхожу. И он за мной выходит! Ну, думаю: «Что ж я такое натворил?» Ничего плохого вспомнить не могу. Я бегом. Оглянулся: и он бежит! Догоняет, да ещё и руку тянет. Схватил меня. Шажищи-то у него. Во какие! «Стой! — говорит. — Тебя-то мне и надо!» — «Что вы меня хватаете? — говорю. — Вот мой билет! Я к Алексею Петровичу еду. Если хотите знать, я целых шесть копеек в кассу опустил!» — «Какая касса?! Какие копейки?! Это же всё мелочи! Как тебя звать?» — спрашивает. «Толька», — говорю. А он: «Послушай, Толька, соглашайся, а?..» — «Нет, — говорю, — не соглашусь. Не на того напали». — «Ты хоть бы спросил, на что соглашаться». — «А мне это и не интересно», — говорю. «Не интересно?! Настоящее кино делать — не интересно?! Ну ты и фрукт!..» — тут он даже присвистнул. Вот так и познакомились. Его Аркадием Леонидовичем зовут. Он на «Ленфильме» режиссёром работает. Вот. Ну, а на студию в первый раз я с мамой приехал.

— Это на красной «Волге»? — спросил Вадик.

— Нет. На девяносто четвёртом автобусе. А на красной «Волге» уже потом.

— Не перебивай, Вадька. Ну?.. Дальше что?

— Ну, приехали мы на студию. Посадили меня за стол. А на столе дыня в тарелке. И нож. Аркадий Леонидович говорит: «Как, Толя, справишься один с корнеплодом?» — и кивает на дыньку.

— Справился?

— Ещё бы ему не справиться.

— С бесплатной дынькой…

— Ладно вам! — сказал Борька. — Давай дальше.

— Ну вот. Пока я с дынькой справлялся, меня сфотографировали. Раз десять. Я даже подумал: хорошо с этим кино связываться. Дыней всё же угощают, фотографируют. Кругом народ весёлый. Шутят, смеются. Потом Аркадий Леонидович и говорит: «Ну, сладкий корнеплод смутузить — дело не хитрое. Посмотрим, как ты с ролью справишься. А на сегодня хватит с тебя одной дыни». Ну а потом роль мне дали. Беспризорника. Такой оборванный, грязный мальчишка-воришка. Уже и курить умеет.

— Знаем.

— Вот. А кино называется: «Костры на снегу». Про гражданскую войну. В ту войну таких беспризорников было много. Ну, сначала репетиции, потом съёмки начались. Стали снимать станцию в степи. На станции народу накопилось! Мужики бородатые, бабы, ребятишки. С мешками, с чайниками. Все кричат, стонут. Подходит поезд. Мешочники чуть под колёса не прыгают, уехать хотят. На крыши полезли, в окна. Кричат, ругаются. А из одного вагона выбрался старичок Тополев. Больной такой, в худом пальтишке, с шарфиком на шее. А кругом давка. Его толкают со всех сторон, чуть совсем не затолкали. Он вот так вот выбирался. И всё узелок к себе прижимал.

Толька показал.

— А в узелке у него, ребята, на исписанной бумаге многолетние труды были и, главное, кусочек хлеба. Вот такой вот кусочек. Вернее, сухарик. А ведь этот Тополев знаете кто? Он учёный. Всяких бабочек, жучков, паучков всю жизнь изучал. Тут революция, гражданская война, а он из-за своих бабочек всю дорогу переживал. У него в Петрограде очень ценные коллекции этих бабочек остались.

— В Петрограде?! Так это ведь у нас в Ленинграде!

— Ладно, Вадька, без тебя знаем.

— Так зачем он в степи на станции очутился? Сидел бы со своими бабочками в Петрограде.

— А он в Петрограде долго болел. Вот он и приехал к сестре своей. Подлечиться думал, поправиться. А сестра его уже к тому времени умерла. Только он про это пока не знал. А ему от станции ещё далеко добираться, вот что обидно. С узелком- то, больному, да ещё не известно к кому… Ну, вышел он из вагона, и тут от свежего воздуха да от голода у него голова закружилась. Закачался он вот так вот, узелок выронил. Тут я по команде и выскакиваю. Я ведь беспризорник, воришка. Знаю, что в узелке хлеб должен быть. С виду узелок не такой уж и маленький. И я будто думаю, что весь он хлебом набит. Вернее, беспризорник так думал. А сам я знаю, что там только многолетние труды и маленький чёрствый сухарик. Последний. Ну, раз я воришка, раз у меня такая роль, я хвать узелок — и бежать. И чего меня дёрнуло обернуться? Оглянулся, а учёный Тополев смотрит на меня такими глазами… прямо страдальческими…

Толька показал.

— Я чуть сам не заревел. Ведь он на репетициях никогда на меня так не смотрел. Поворачиваюсь и — к нему. «Эх вы, — говорю. — Тут революция, гражданская война, а вы только жучками своими умеете заниматься. Вот и узелок проворонили. А у вас там самый последний сухарик. Вы думаете, к сестре приедете, подлечитесь, поправитесь?.. Эх вы, а ещё учёный… Держите свой узелок покрепче. А к сестре ехать не надо…» Тут Аркадий Леонидович как закричит диким голосом: «Стоп, мотор! Стоп! Толька! Ты чего же, хулиган этакий, вытворяешь?! У тебя же немая роль вора! Вора, а ты?! Марш отсюда, с глаз моих!.. Марш!! Репетиции только прахом пошли…» Ну, я и ушёл. Совсем.

Мы долго молча сопели, потому что Толька нас прямо огорошил.

— Да-а… — сказал наконец Вадик. — А как же теперь кино?! Его теперь без тебя, может, и не снимут.

— Снимут, — ответил Толька. — Возьмут другого беспризорника и снимут. Их на станции много было, не один я.

— Снимут не снимут… Не в том дело, — сказал Борька. — А в том, что Толька наш молодец оказался. Вот что главное. Я бы на его месте тоже ни за что не украл бы у человека последний узелок. Да ещё у такого больного. Да ещё у такого растяпы.

— Мы с Вовкой тоже не украли бы. Ни за что… — сказал Вадик и посмотрел на меня.

— Не украли… — передразнил Борька. — Зато вас в кино и не снимают.

От наших слов Толька почему-то совсем раскис. Грустный такой стоит. А ведь вышел к нам такой весёлый.

— Ну чего ты?! Чего ты расстраиваешься?! — рассердился Борька. — Ведь ты же не украл! Или, может, забыл? Может, всё-таки украл?

— Нет, не украл. Хорошо помню.

— Ну так чего же стоишь, как ушибленный! Подумаешь, кино! Переживём как-нибудь и без него. Верно?