Кончился мой дневной сон, и тётя Галя напоила меня горячим чаем с печеньем. Я сказал спасибо два раза. Потому что чай был вкусный, душистый. И потому что я не такой уж и невоспитанный…

— А теперь, — тётя Галя села рядом со мной, — расскажи мне, как вы дома питаетесь?

— Хорошо питаемся, — говорю.

— Что же мама вам готовит?

Я, как назло, ничего не мог вспомнить, кроме супа, картошки, макарон и котлет.

— Суп, — говорю.

— А суп с чем?

— С приправой.

— Да-а… — задумчиво протянула тётя Галя.

Мы долго сидели и молчали. И вдруг — сам не знаю почему — я взял табуретку с тремя ножками и пошёл в коридор.

— Ты чего же ушёл? — спросила тётя Галя.

— Я тут побуду. Мама с папой уже скоро придут за мной.

— Ну-у… Ещё ждать и ждать. Не сиди в прихожей, иди в комнату.

— Спасибо, тётя Галя. Мне хорошо тут. И Чарлик рядом.

Сквозь стеклянную дверь кухни я смотрел в окно на улицу.

Там, наконец постепенно начинало темнеть. «Эх, скорей бы фонари зажглись», — думал я.

Вот и фонари зажглись. Уже и Виктор Георгиевич пришёл с работы. А за дверью всё раздавались шаги. То быстрые, то медленные. Если кто-нибудь там на лестнице останавливался, я весь прислушивался: ну, сейчас нажмут звонок. Хорошо, что он у них громкий.

И когда он зазвенел, я от неожиданности чуть не свалился с табуретки. Я даже не сразу сообразил, что звонят, что надо скорее открывать дверь.

И вот тётя Галя открыла сама. И я увидел моего папу. В мятых, перепачканных брюках. А рядом с ним — маму.

Тут я очнулся. Я бросился к папе, он подхватил меня на руки, и я уткнулся своим носом в его колючую щёку. От этой щеки пахло вольным воздухом, папиросным дымком и ещё чем-то, совсем не домашним.

— Я так вас ждал… так ждал… — сказал я папиной щеке.

— Ой, как соскучился! А что говорил? «Останусь у тёти Гали навечно…» — рассмеялась мама.

— Так соскучился, что полдня просидел в прихожей, — сказала тётя Галя. — Я уж боялась: не простыл бы. Всё-таки от дверей дует.

Мы втроём спускались но лестнице. И вдруг я вспомнил, что не попрощался с Чарликом! Со всеми попрощался, а с ним — нет!

Я бросился назад.

Виктор Георгиевич открыл мне, я подбежал к Чарлику, схватил его за мягкие тряпичные уши и поцеловал в чёрный мокрый нос. Чарлик взвизгнул, рванулся за мной, но тётя Галя строго сказала:

— Место, Чарлик! Место!..

И вот мы в трамвае. Едем домой.

— Что-то не очень-то весёлый возвращаешься ты из гостей, — сказал папа. — Поиграл хоть с Чарликом?

— Совсем немножко, — говорю.

— Кажется, я догадываюсь, в чём дело…

— Мне Чарлика жалко, — говорю. — Ему у тёти Гали тоже не очень-то весело.

— Да-а… — сказал папа. — Промашку дали. Прости уж, Вовка… В следующий раз возьмём тебя с собой. Обязательно возьмём. Будешь ночевать с нами в душистом сене. Прямо под луной и под яркими звёздами… Это я тебе обещаю.

ИМПЕРАТОРСКАЯ СОБАКА

Рассказы

Разноцветные «Волги»

Вадик ввалился в дверь, будто за ним гнались двое с автоматами.

— Вовка!.. Вовка!.. — Пыхтит и больше ничего сказать не может.

— Ну-у?

— Вовка!.. Вовка!.. — Сопит, топчется на месте.

— Слышу же! Говори!

— Слышишь?

— Слышу!

— Тольку увезли! — бухнул Вадик.

— Тольку?! Нашего?..

— А какого ещё?!

— Мало ли на свете всяких Толек?

— Да говорят тебе: нашего! На «Волге» увезли!

— Чего паникуешь? Может, в гости на такси поехал.

— Нашёл такси! Красная «Волга» и без шашечек! Да и в гости он на трамвае ездит. Забыл?

— Постой-постой. Красная, говоришь?..

— В том-то и дело, что красная! Такого пожарного цвета «Волга»…

А к вечеру мы всё разузнали. Оказалось, Тольку увезли сниматься в кино. Это Тольку-то!.. Да ведь он даже басню Крылова «Кому-то где-то бог послал кусочек сыру» толково рассказать не сможет. Вот как. И голос у него — так себе… Средненький голосок. Один раз запел: «Ваше благородие, госпожа удача…» — Так мы чуть со смеху не рассыпались. А всякие танцы и пляски Толька просто не переносит. У него от них не ноги, а зубы начинают болеть. Зато в казаки-разбойники Толька играет здорово. Как все мы. Прошлой зимой прыгали в сугроб с гаража. И Толька. Тоже смело прыгал. Как все мы. Ну, ещё здорово у него получается руками разводить, когда говорит. Прямо непонятно.