Уирли поковырялся в зубах, нашел в них искомое, проглотил.

— Им — нет. Суду — да. Дела, в которых умерший не оставляет завещания, а ближайших родственников его найти не удается, передаются в ведение государственного администратора наследств.

— А что происходит с бизнесом?

— Бизнес продают с аукциона.

Глория ненадолго задумалась, потом сказала:

— Мне хотелось бы участвовать в этом.

— В чем?

— В исполнении его… его последней воли.

— Это благородно, боюсь, однако, что решать тут будете не вы. Государственный администратор так легко от своих прав не откажется, поскольку его управление получает долю собственности покойного. И управление городского прокурора тоже… Все получают. Он мог упомянуть вас в завещании?

— Не думаю, — ответила Глория.

— Тогда по закону вы ничего требовать не вправе.

— Я отвечаю за его бизнес, — сказала она. — Карл поручил мне это. У меня есть записка от него.

— И что в ней сказано?

— «Позаботься тут обо всем, пока меня не будет».

Уирли погладил себя по галстуку:

— «Позаботься тут обо всем, когда меня не будет».

— Пока.

— «Позаботься тут обо всем, пока меня не будет».

Она кивнула.

— Ну, могу вам сразу сказать, если записка не заверена, завещанием ее никто не сочтет.

— Я не претендую на его деньги.

— Тогда о чем же вы просите?

Глория помолчала, думая: хороший вопрос. Она просит о… о праве как можно дольше цепляться за останки Карла?

— Я просто хочу участвовать в этом.

Пауза.

— Знаете что, — сказал Уирли. — У меня есть друг, судья по делам о наследствах. Человек он старый, работает не полный день. Свободного времени у него много, да и поговорить он любит. Давайте я позвоню ему, и мы посмотрим, что он скажет. Вас это устроит?

Глория кивнула:

— Спасибо.

Уирли покачал головой:

— С какой стати кто-то может захотетьсвязываться с делом о наследстве — это выше моего понимания. Веселого в таких делах мало.

Когда Глория с Реджи уже стояли в ожидании у дверей лифта, из офиса Уирли выскочила, держа перед собой в вытянутой руке урну, секретарша.

— Вы же не хотите оставить нам это, — сказала она.

— Нет, — беря урну и прижимая ее к себе, ответила Глория.

— Мистеру Уирли не хотелось бы снова увидеть ее.

— Ему вообще видеть ее без надобности было, — согласился Реджи.

— Простите мне этот schvitz [40] , — сказал судья, — но если я не выхожу на корт до полудня, пробиться на него мне уже не светит.

Он провел обшлагом халата по лбу и помахал его полами. Сложением судья походил на котел: короткий, пузатый и пугающий в белой майке с треугольным вырезом и шерстяных свободных брюках. Он расхаживал по комнате, обмахиваясь лос-анджелесским «Календарем событий».

— Сукин сын таки задал мне жару — три сета вместо двух. Как правило, одного-двух. Но не сегодня. О нет. Я играл с ним не в полную силу, сам виноват. Однако тут уж ничего не поделаешь. Если каждый день в течение шести лет вбиваешь человека по уши в землю, то в конце концов проникаешься к нему не самыми лучшими чувствами. Игрок он кошмарный. Кошмарный. Подача, как у последнего feigelah [41] . Мояподача становится, что ни неделя, только лучше. Вы не поверите, но это так.

— Не сомневаюсь, судья, — сказал Уирли.

— Ну уж да уж, — ответил судья Капловиц. — Вижу, и юная леди головой покачивает. Ведь так, юная леди?

— Я верю вам, ваша честь.

— Сколько вам лет, юная леди?

— Тридцать шесть.

Услышав это, судья и сам покачал головой:

— Они с каждым днем все молодеют…

Он пнул попавшуюся ему под ноги ракетку плюхнулся в кресло и провел ладонью по своей голове, прилепив потные белые волосы к черепу Ступни его до пола не доставали.