Следующим утром Кирилл почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы после завтрака заявить:

— Сегодня вечером устроим беседу.

— Это еще что такое? — насторожился врач.

— Увидите. — Серега заулыбался. — Во дворе вон места много. Вытащим для тебя стул…

Кирилл его уже не слушал. Он думал о том, что нельзя терять времени, нужно действовать сейчас, пока коммуна Дериева в нестабильном, возбужденном состоянии.

Вадим Степанович принялся возражать, утверждать, что больной еще слишком слаб для подобных экзерсисов, но после недолгих уговоров сдался, сообщив, правда, что «он ни за что не отвечает». Серега вызвал Федора, и они о чем-то долго шептались за дверью, а Кирилл лежал и размышлял, перебирая хранившиеся в памяти цитаты из священных текстов.

О чем сказать сегодня? Как?

От этой речи зависело слишком многое: поверят ли в него подопечные Толика и люди из «прибрежной общины», станут ли союзниками Сына зари в борьбе с Дериевым, или отойдут в сторону?

Совершенно неожиданно Кирилл провалился в «воспоминание» — увидел себя сидящим на стуле, расположившихся вокруг людей, знакомых и незнакомых, высокий деревянный забор, деревья за ним. Поднатужившись, даже услышал слова, вылетающие из собственного рта: «Горе вам, совершающим неправду, и обман, и хулу — это будет памятью против вас к вашему злу!»

Через миг Кирилл пришел в себя — потный, с часто бьющимся сердцем.

— О, мой бог… — Кирилл вздрогнул, по спине побежали мурашки. — Это же «Книга Еноха».

Неужели и в самом деле нет никакого свободного выбора, будущее предрешено, даже известно, к какому именно из апокрифических текстов он обратится сегодня вечером? К чему тогда дергаться, переживать, пытаться что-то сделать, если ты катишь по тоннелю без ответвлений и не можешь ни остановиться, ни свернуть?

Но нет, он же видел разные, исключающие друг друга варианты грядущего!

— Но «Книга Еноха», да…

Чем больше Кирилл думал насчет сочинения, приписанного одному из библейских патриархов, тем более удачным казался ему этот вариант.

А если еще добавить цитат из разных евангелий…

После обеда он подремал еще и проснулся не вялым и разбитым, как раньше, а с ясной головой.

— Ну что, готов? — почтительно спросил заглянувший в комнату Серега.

Кирилл кивнул и выбрался из кровати.

Выйдя во двор, он поморщился — все было точно таким же, как в «воспоминании»: и забор, и стул, и поленница. Он удивился только, как много народу пришло его послушать. Почти три десятка, немало знакомых — вот Вартан, улыбка во всю пасть, глаза сверкают, вот Дина, вот Тимоха с тетрадкой и карандашом, готов записывать речи посланника, вот бывший скептик Григорий, а вот и Стас…

Увидев его, Кирилл нахмурился. Мелькнула мысль: может, еще сумеет избежать того, что «вспоминал» уже не один раз… Хотя нет, до тех событий еще есть время, он успеет как следует подумать, что делать.

— Во имя Отца, Единственного и Несотворенного, — проговорил он, садясь на стул. — Нет Творца, кроме Отца, и Иисус — сын его по Свету единородный, и тот, кто произнесет это свидетельство, признавая его за истину, тот есть брат ваш по вере.

Никогда не поздно напомнить об основах, а кроме того, здесь полно скептиков, тех, кто не верит в Сына зари, считает его самозванцем. И в чем-то, как ни стыдно это признать, недалек от истины. Вон «док», рядом с ним лысый Толик, отдельно стоят несколько мужчин с оружием, похоже, что из «прибрежной» общины, в чьих владениях они находятся.

Придется говорить так, чтобы было интересно и им, и тем, для кого это не первая беседа.

— Человек соединяется с человеком, лошадь соединяется с лошадью, роды соединяются с такими же родами, — начал Кирилл, цитируя «Евангелие от Филиппа». — Подобным образом дух соединяется с духом, и слово сочетается со словом, и свет сочетается со светом. Здесь нет случайных людей, и все, кто пришли ко мне, пришли, чтобы слушать.

Его дело доказать им сегодня, что они — избранные, олицетворение добра, ниспосланное в мир, и что зло в лице Дериева и его подручных надлежит уничтожить как можно быстрее.

Речь он продумал заранее, даже несколько вариантов в зависимости от того, как будут откликаться слушатели, и сейчас внимательно наблюдал за их реакцией — кто отвел глаза, кто начал зевать, показывая, что ему скучно, а кто наоборот, наклонился вперед, весь захваченный красиво составленными словами.

Начинать следует постепенно, понемногу накаляя атмосферу, и это знали все хорошие ораторы от Демосфена до Гитлера.

— Не думайте, что я пришел принести мир на землю. Не мир пришел я принести, но меч, — вспомнил Кирилл высказывание Иисуса из Библии и перешел к «Книге Еноха»: — Вы, праведные, надейтесь, ибо грешники внезапно погибнут перед вами, и вы будете господствовать над ними, как желаете! И в день страданий грешников ваши юнцы вознесутся и взлетят, как орлы, и выше, чем у коршуна, будет ваше гнездо…

Там было еще много, и всё про то, что грешникам придется худо, а праведники обретут всяческое счастье. Голос не повиновался так, как обычно, но Кирилл старался по максимуму пользоваться его возможностями, повышал и понижал тон. Когда надо, почти шептал.

И его слушали.

На лицах тех, кто давно уверовал в Сына зари, читалось благоговение, скептики, поначалу улыбавшиеся, смотрели удивленно и серьезно, Тимоха шустро чиркал карандашом, благоговейно сопел Серега, Стас сидел, приоткрыв рот, и время от времени вздрагивал.