Бодрствовать ночью Опоссума заставляли дела. Он был гестаповец и по долгу службы допрашивал тех, кого доставлял к нему комендантский патруль. Но — и это не было ни для кого секретом — Опоссум, захватывая для бодрствования часть дня, тоже проводил ее не без пользы для дела. Шнырял по штабу, ко всему принюхиваясь. Стоило двоим уединиться, глядь, а он тут как тут! Стоит и прислушивается Череп. Спросят: чем обязаны? Тут же выкрутится, похлопав по карманам: спички, мол, вышли. Чего сразу не спросил? Разговору помешать постеснялся. Насторожатся собеседники, какому такому разговору? Никакого такого разговора не было. А я ничего и не слышал, скажет Опоссум, и нет его, унес ноги. Что унес — хорошо, да не унес ли с ногами чего из слышанного? Если унес — собеседникам капут. Разговор — тьфу, тьфу — о Гитлере шел. О том, как тот пленного красноармейца покупал. Чины и золото сулил, если красноармеец к нему перекинется. А красноармеец не перекидывается: «Дешево, — говорит, — ценишь». «Чего же тебе надо?» — спрашивает Гитлер. «Раков», — отвечает красноармеец. «Зачем они тебе?» — «Перед смертью посмотреть, как вы от нас пятиться будете».

Злой и смешной анекдот. А злой потому, что правдивый. Им ли, штабным, не знать, что немцы от русских то там, то тут пятятся? Вот и шушукаются по углам, коря в неудачах Гитлера… Проклятый Опоссум, неужели он что-нибудь слышал?..

Они напрасно волновались. Румер, шныряя по штабу, остановился возле них больше по привычке, чем по надобности. Офицеры не ошибались, угадывая в адъютанте по особым поручениям штабного шпиона. Но этим особое положение адъютанта Румера при начальнике Керченского гарнизона не исчерпывалось. Главное, зачем его как эксперта выписали из Берлина, была борьба с партизанами. Об этой главной роли майора Румера гарнизонное начальство не распространялось, держало его миссию в тайне. Оно и лучше, что за шпиона считают. Начальству спокойней, когда подчиненные язык за зубами держат. А Клаус Румер тем временем пусть втайне против партизан воюет. Они-то уж наверняка не знают, кто против них ополчился: уполномоченный самого Гиммлера!

Увы, бесследно действуют только духи. Да и то в сказках. Все прочее оставляет следы. В том числе и люди. Партизаны были людьми и поэтому не могли действовать бесследно. Следы эти в конце концов привели гестаповцев к Аджимушкайским каменоломням, и немцы узнали, где скрываются партизаны. Но одно дело обнаружить и совсем другое — справиться с партизанами. Лезть на рожон? Попробовали, сгоняли роту в каменоломни, а что от той роты осталось? Рожки да ножки. И тогда Опоссум нанес свой первый удар по каменоломням: опутал их колючей проволокой. «Этим актом, — бахвалился он перед начальством, — я лишаю партизан свободы действия».

Партизаны вроде поутихли, а потом, мстя за лишение свободы, сожгли ремонтные мастерские.

Адъютант по особым поручениям ожесточился и, решив, что мертвые не воюют, заживо замуровал партизан в каменоломнях. Партизаны вновь поутихли, а потом, в отместку за погребение подняли на воздух штаб одной из немецких частей, дислоцированных в Керчи. Но Опоссум и тут не иссяк. Задался целью лишить партизан, засевших под землей, глаз и ушей, которые те конечно же держали на земле. Короче, адъютант по особым поручениям решил разделаться с партизанскими разведчиками…

— Руки вверх!

Керченцы, услышав, испуганно жались к домам и заборам и, задрав руки, мысленно прощались со своим карманным богатством. По опыту знали: все стоящее, что найдется у обыскиваемых, тут же перекочует в карманы немецких солдат. Но странно, на этот раз их не обыскивали, а орали:

— Ладонь вверх! — И, осмотрев, большинство отпускали, а меньшинство волокли в гестапо, где задержанным надлежало доказать свою непричастность к Аджимушкайским каменоломням. «Дома печь перекладывал? Веди, показывай, где дом, где печь!»

К вечеру вся Керчь знала, фашисты, как цыгане, по руке гадают, партизан из каменоломен ищут.

По руке гадали, а с носом остались. Ни один партизанский разведчик в фашистскую сеть не попал. Проведав о фашистской акции, подземная крепость не вымывших руки на землю не выпускала.

Командир партизан держал речь. Лиц в полумраке не видно было — «летучие мыши» скупились на свет, но по дыханию, тревожному и частому, чувствовалось, что в подземелье немало людей. Тянуло сыростью, пахло потом и, как в склепе, на заживопогребенных давило камнем. Это было страшно, как во сне, но еще страшней было то, о чем говорил командир. Берлин по тайным каналам донес Москве, Москва — Керчи: в Керчь из Берлина послан человек из ведомства Гиммлера. Человек непростой: специалист по партизанским делам. Фамилия его не установлена, но метод работы известен — провокация. Он постарается заслать в партизанскую крепость провокатора. Как? Это одному ему да разве что богу известно. Разгадать замысел нельзя, но предупредить можно. Отныне и впредь до особого распоряжения категорически запрещаются любые контакты бойцов подземной крепости с жителями Керчи.

Запрет суров, но необходим. Однако как быть Володе Дубинину? Ему без контактов никак нельзя. Он ведь помимо того что разведчик, еще и Тимур. А разве Тимур может не сдержать слово? Не сдержать и не принести лекарство, которое обещал? Но принести — значит вступить в контакт. А вступить в контакт — значит нарушить приказ, на что Володя никогда и ни за что не пойдет. Вдруг мысль: а что, если болезнь бабушки уловка? И вторая — тут же, как волна волну, погасившая первую: откуда той девчонке знать, что он партизанский разведчик? Ничего такого она о нем не знает и знать не может. Пусть так, пусть не знает, но есть боевой приказ — никаких контактов! — а перед боевым приказом все равны: генерал, солдат, партизан. И тот, кто получит его, больше себе не принадлежит. И не может распоряжаться собой и своими чувствами так, как ему хочется. Он принадлежит приказу и должен выполнять только то, что велит ему приказ. А девочкина бабушка? Она ведь умрет, если он не принесет лекарство. А что же делать? Попросить, чтобы командир позволил ему в виде исключения нарушить приказ? Ни за что не позволит. Командир — бывший капитан. Он не свернет с курса, который выбрал. Свернуть — значит погубить корабль.

И командир не позволил. Володя поежился, услышав приговор, и мысленно пожалел и девочку, и ее бабушку, которой теперь без лекарства уже не спастись.

— Можно идти? — Володя вытянулся, как морковка алый от переживаний, но командир, задумавшись, не расслышал его. Поднял широкое, в усах, как у моржа, лицо и, озабоченно посмотрев на Володю, сказал:

— Однако бабушке надо помочь…

— Надо бы, да, — робко поддакнул Володя, — но как?

Глаза у командира просияли: