– А съел ты, конь, с той поры всего девять лет…

Погрустил Баян о минувшем, о канувшем, о своих товарищах, о кузнецах Любиме, Лучезаре, Любомысле. Особо вздохнул о Горазде… Бог милостив, где-то они живут, делают дело, какому были научены Благомиром и волхвами.

Потянуло Баяна к тайной пещере. Разыскал.

В пещере стояла тьма. Это была тьма тишины.

Баян помнил слово, от которого явился в пещере свет. То слово – «Алатырь». Но сотворить чудо словом дивного волхва Благомира не посмел, а своего слова, столь же всесильного, всевластного, у него пока что не было.

Не один день ходил Баян по долам да по лесам, пока наконец не встал перед ним могучий бор, где жили бортники. Первое, что увидел: дуб – медовая казна. Тотчас явилась картина перед глазами. Сидят на скамье из целого струганого ствола Благомир, Добромысл, Доброслав и Радим… Орел тогда прилетел! Принес орлятам волчонка. Как же страшно было идти к этому дубу с орлиным гнездом, когда Благомир послал за благословением, а коснуться надо было не самого дуба – корней…

Все вокруг прежнее, вот только сам он другой. Повидавший хазар, ромеев, болгар, печенегов… Пошел дуб обнять да и обмер! Из-за дерева вышел… человек. Подол длинный, черевички махонькие – женщина, но вместо лица, вместо груди, рук… шевелящаяся темная короста… Баян попятился, хотя и успел сообразить: человек перед ним – человек, а короста – пчелы. Помочь ведь надо, но как? Насмерть закусают обоих.

Человек, увидев Баяна, охнул, приподнял плавно руки вверх, и пчелы потекли с рук, с груди, с головы к дуплам дуба. Живая короста таяла, и увидел перед собою Баян – деву.

– Ты – внучка дедушки Рода Всеведа Синеглазка.

– Угадал.

– Я не угадывал, я узнал.

– Я верила, что ты придешь. Никто из злыдней нашего заговора не превозмог. Слово наше было белое, как Алатырь-камень.

– Мы ведь для крепости поцеловались.

– Верно, – сказала Синеглазка, зардевшись. – Маленькая была, глупая…

– Почему же глупая? Я пришел за твоими поцелуями.

Синеглазка потупила голову, но тотчас спохватилась:

– Путнику с дальней дороги – перво-наперво: баня!

– Нет! – сказал Баян. – Позволь мне посмотреть на тебя, побыть с тобою… Только как же это ты с пчелами-то так…

– Словечко знаю, – простодушно сказала Синеглазка.

Она повернулась и пошла, пошла не к веси, не к дому, и он поспешил за нею и никак не мог стать рядом: тропа была узкая, а кругом ветки, больно хлеставшие по лицу.

Синеглазка повернулась вдруг, и они оказались глаза в глаза. И он догадался: стоять, смотреть – мало, нельзя! Протянул руки, и Синеглазка пошла в его объятия, а губы у нее, как и в детстве, были все равно что земляника.

У Баяна голова пошла кругом, но тут затрещали кусты и на тропу выбежал медведь да и стал на дыбы. Баян отстранил Синеглазку, закрывая ее собой, но она засмеялась:

– Это наш Топтыга! Помнишь медвежонка? Он у нас пчелиный сторож. Правда, правда! – И крикнула медведю: – Пропусти нас, косматый!

Медведь тихонечко рявкнул, вроде как поздоровался, и отступил с тропы, лапами отгребая прочь ветви, чтоб не помешали хорошим людям.

Они вышли к ручью. Сели на зеленый лужок, свеся ноги над водой.

Синеглазка вдруг заморгала ресничками, слезы покатились неудержимо.

– Ты что?! – испугался Баян.

– Ты не шел! Ты все не шел, а ко мне женихов каждый день присылают.

– Я был в Царьграде, – повинился Баян. – Потом с князем Святославом на войне. Потом у печенегов.

Синеглазка обняла его, поцеловала, горько, во все свое сбывшееся счастье.

– Видишь? – показала она на древнюю, укрывшуюся длинными ветвями ракиту. – Пусть нас завтра же обведут вокруг нее.

У Баяна сердце вздрогнуло, но ничего не сказал: в лесу порядки лесные. Господь простит.

– Живы ли старики, у которых мы останавливались с Благомиром? – спросил Баян. – Добромысл, Доброслав…

– И ветхий Радим! – закончила весело Синеглазка. – Все живехоньки, все в добром здоровий.

– И Радим?!

– А что ему сделается? Мед – еда людей долгого доброго века… Ты меня не увозил бы отсюда. У нас хорошая жизнь. Нам дом поставят, деревья медовые дадут…

– Я попрошу великого князя отпустить меня.

У Ярополка душа отзывчивая.

– Ах, Баян, я буду с тобой на земле, на воде, в небесах – только бы вместе!

День-радость получился добрым и долгим.

Гостя встречали, кормили-поили, отвели в баню, снова кормили, беседовали. Старейшины бортников Радим, Доброслав, Добромысл и другие старики водили Баяна на вечернюю зарю смотреть.