Вдруг услышали они тревожное кряканье утки. Увидели, как, растопырив крылья, заслоняет бедная птица своих крошечных птенцов, а над камышами лениво летит к добыче огромный сип.

– Пошел! Пошел! – сорвала с себя платок Синеглазка.

Сип сердито замахал крыльями, подался в сторону от утиного семейства.

– Ишь кого обижать взялся! – кричала на хищника Синеглазка, и грозная птица нехотя, но отлетала-таки прочь все дальше и дальше.

– Послушался, – радостно вздохнула Синеглазка, и ее нельзя было не поцеловать.

«Где же ты, вещее слово?» – думал Баян. Ему было легко и радостно. Какие уж тут слова, когда вокруг сердца радуга.

В кустарнике на сухом бугре Синеглазка и Баян встретили семейство перевязок [109] . Ушастые, с двойной полосой по верху голов, по ушам, над глазами, через всю мордочку, зверьки смотрели на людей из травы, пушистые хвосты играли над их спинками.

– Спрячемся! – предложила Синеглазка.

Они укрылись за бугорком.

Малыши перевязок тотчас забыли о людях, принялись тормошить друг друга, но родители остались на месте, голова к голове, смотрели, куда подевались двуногие великаны.

– У них любовь, – сказал Баян, целуя Синеглазку. – Как много в мире любви! Лю-бовь! Не оно ли?

– Что?

– Вещее слово.

– Любовь?

– Лю-бовь.

Они прошли через гудящий пчелами луг.

– Какой нынче выпас! – обрадовалась Синеглазка.

– Цветы – любовь, пчелы – любовь. – Баян увидел впереди опушку, поросшую кипреем. – Пошли!

Он помог снять корзину Синеглазке, снял свою. Поцеловал суженую, подвел к цветам.

– Дарю тебе сокровенное, семейное…

Снял розовое пламя с кипрея, передал в руки Синеглазке. Она держала огонь бережно, затая дыхание смотрела через пламя, шепнула:

– Баян!

И вернула ему огонь, а он – цветку.

И обняла она его, и они любили, радуя любовью небо, землю, ярый кипрей.

– Любовь – вещее слово, – сказал Баян Синеглазке.

– И сама любовь – вещая.

– Чего же тогда искал Благомир?

– Он ведь для князей искал, – сказала Синеглазка. – Для князей жизнь – война, любви не ведают.

– А зверьки ведают! А пчелы ведают! И цветы! И утка!

– И мы с тобой.

– И мы с тобою, – согласился Баян.

В лето 6485-е великий Киевский князь Ярополк пошел на Олега, князя Древлянского. Мечтал построить дорогу братской дружбы, а построил полки.

Двигались на ладьях. По Днепру, Припятью, по рекам Уж и Норин. Верст за двадцать от Овруча войско покинуло корабли, опасаясь нападения с обоих берегов. Продирались сквозь лесные чащобы.

О приближении киевского войска древляне знали. Девятой с высокого дерева увидел дружину Овруча перед лесом.

Большой воевода Свенельд тотчас разделил дружину на три части. Полк князя во главе с Блудом послал обойти древлян справа, полк Варяжки – слева. Сам же вышел из лесу в лоб ненавистному Олегу.

Воевода Претич воевать с великим князем, с родными киевлянами посчитал для себя невозможным. Олег посадил его за непослушание в темницу.

Ярополк с Девятым обозревал сражение с дуба.

– Олег! Господи, Олег! – узнал он брата.

Князь древлян был в сияющем зеленом плаще, в золотом шлеме, в золоченых греческих доспехах. Показывал мечом дружине на выбегающих из леса воинов Свенельда и радостно что-то кричал.

Разбить в пух и прах не успевшее построиться войско соблазнительно.

– Олег! Олег! – горевал Ярополк, прижимаясь лицом к жесткой коре. – Что же ты по сторонам-то не смотришь?

Древляне, горячо напавшие на полк Свенельда, тоже не сразу увидели, что справа и слева на них неотвратимо идут, сомкнув щиты, два многолюдных полка. Уже и кони ржут на лесной опушке: готовится конная атака.

Ярополк видел, как Олег затоптал лошадью пешего воина, другого копьем ткнул, но древляне, ужаснувшись, уже хлынули толпами в бега.

– Олег! – шептал Ярополк. – Олежек! Где же глаза твои?

Олег словно услышал брата: повернул коня. Скакал, припав телом к гриве.

– Слава Богу! – перекрестился Ярополк. – Слава Богу.

И только теперь вспомнил о Девятом. Сказал, не кривя душой:

– Брат он мне. Меньшой братец.

Преследовать бегущих Свенельд пустил конницу.

Недолгая дорога до стен Овруча покрылась бугорками трупов.