Послания
вернуться

Кенжеев Бахыт Шкуруллаевич
Шрифт:

«Когда безлиственный народ на промысел дневной…»

Когда безлиственный народ на промысел дневнойвыходит в город нефтяной, и за сердце берётнесытой песенкой, когда в один восходят мигполынь-трава и лебеда в полях отцов твоих,чего же хочешь ты, о чём задумался, дружок?Следи за солнечным лучом, пока он не прожёгзрачка, пока ещё не все застыли в глыбах льда,ещё, как крысе в колесе, тебе невесть кудапо неродной бежать стране вслепую, напролом,и бедовать наедине с бумагой и огнём.Век фараоновых побед приблизился к концу,безглазый жнец влачится вслед небесному птенцу,в такие годы дешева – бесплатна, может быть, —наука связывать слова и звуки теребить,месить без соли и дрожжей муку и молоко,дышать без лишних мятежей и умирать легко.Быть может, двести лет пройдёт, когда грядущий другсквозь силу тяжести поймёт высокий, странный звукне лиры, нет – одной струны, одной струны стальной,что ветром веры и вины летел перед тобой.

Из книги «AMО ERGO SUM»

«Человек, продолжающий дело отца…»

Человек, продолжающий дело отца,лгущий, плачущий, ждущий конца ли, венца,надышавшийся душной костры,ты уже исчезаешь в проёме дверном,утешая растерянность хлебным вином,влажной марлей в руках медсестры.Сколько было слогов в твоём имени? Два.Запиши их, садовая ты голова,хоть на память – ну что ты притих,наломавший под старость осиновых дроврахитичный детёныш московских дворов,перепаханных и нежилых?Перестань, через силу кричащий во снебезнадёжный должник на заёмном коне,что ты мечешься, в пальцах держауголёк, между тьмою и светом в золе?Видишь – лампа горит на пустынном столе,книга, камень, футляр от ножа.Только тело устало. Смотри, без трудавыпадает душа, как птенец из гнезда,ты напрасно её обвинил.Закрывай же скорей рукотворный букварь —чтобы крови творца не увидела тварь,в темноте говорящая с Ним.

«Пчёлы, стрекозы, осы ли – высохли. Но плывут…»

Пчёлы, стрекозы, осы ли – высохли. Но плывутосени тонкой посулы – поздний паучий труд, —так и зовут проститься и ахать бог знает гдесахарною крупицею в стылой ночной воде.Что же земля упрямая, не принимая нас,сланцем и чёрным мрамором горбится в поздний час?Выстрадана, оболгана, спит на своём посту,горной дорогой долгою выскользнув в высоту.И, закружившись с листьями, выдохнет нараспев —вот тебе свет и истина, а остальное – блеф.Сердце моё, летящее сквозь водородный рой,сладко ли в звёздной чаще, тесно ль в земле сырой?

«Полно мучиться сном одноглазым…»

Полно мучиться сном одноглазым.Вены вспухли, сгустилась слеза.С медной бритвой и бронзовым тазомв дверь стучится цирюльник, а заним – буран, и оконная рама,и ямщик в астраханской степи,равнодушная звёздная ямаи отцовское – шёпотом – спи.Спи – прейдёт не нашедшая крованемота, и на старости летнедопроизнесённое словопревратится в медлительный свет,и пустыня, бессонная рана,заживает – и время опятьговорящую глину Коранаонемелыми пальцами мять.

«…и даже этот чёрный вечер не повторится – лишь огнём…»

…и даже этот чёрный вечер не повторится – лишь огнёмгорит, когда сиротству нечем утешиться, пускай виномстакан наполнен, или бледной водой —закатный привкус медныйв вине мерещится, в воде – холодной, лживой. И нигдене встретиться. Смешон и краток наш бедный пир,но видит Бог —в могильной глине отпечаток любви, как клинопись, глубок.

«Заснёт мелодия, а нотам не до сна…»

Заснёт мелодия, а нотам не до сна.Их редкий строй молчит, не понимая,куда бежит волна, зачем она одна,когда уходит ключеваяречь к морю синему, где звуков кротких нет,где пахнет ветром и грозою,и утвердился в камне хищный следтриаса и палеозоя.Да и на чей положены алтарьнебесные тельцы и овны,кто учит нас осваивать, как встарь,чернофигурный синтаксис любовный?Так тело к старости становится трезвей,так человек поёт среди развалин,и в отсвете костра невесел всякий зверь,а волк особенно печален.

«Речь о непрочности, о ненадёжности. Речь…»

Речь о непрочности, о ненадёжности. Речьо чернолаковой росписи в трещинах, речь омутных дождях над равниною, редкости встреч,о черепках в истощённой земле междуречья,слово о клинописи, о гончарном труде,вдавленных знаках на рыжей твердеющей глине,о немоте, о приземистом городе, гдена площадях только звонкие призраки, и невспомнить, о чём говорил им, какая леглатяжесть на эти таблички, на оттиск ладонис беглым узором, какая летела стрелав горло покойному воину – больше не тронетгорла стрела, лишь на зоркой дороге в Аидбережно будет нести по скрипучим подмосткамсизое время разрозненный свой алфавитглиняных линий на нотном пергаменте жёстком.

22 ноября 1990 – 27 июля 1991

«Ты вспомнил – розовым и алым закат нам голову кружил…»

Ты вспомнил – розовым и алым закат нам голову кружил,протяжно пела у вокзала капелла уличных светил,и, восхищаясь жизнью скудной, любой, кто беден был и мал,одной любви осколок чудный в холодной варежке сжимал?Очнись – и снова обнаружишь ошеломляющий приходзимы. Посверкивают лужи, сквозит кремнистый небосвод.По ящикам, по пыльным полкам в садах столицы удалойнегласный месяц долгим волком плывёт над мёрзлою землёй.Зачем, усталый мой читатель, ты в эти годы не у дел?Чьё ты наследие растратил, к какому пенью охладел?И неумён, и многодумен, погрязший в сумрачном труде,куда спешишь в житейском шуме по индевеющей воде?А всё же главных перемен ты ещё не видел. Знаешь, каквоспоминанья, сантименты, и город – выстрел впопыхах, —и вся отвага арестанта, весь пир в измученной странебледнеют перед тенью Данта на зарешеченном окне?Потянет дымом и мочёной антоновкой. Опять душауязвлена, как зверь учёный – огрызками карандаша,и на бумаге безымянной, кусая кончик языка,рисует пленной обезьяной решётку, солнце, облака…