Послания
вернуться

Кенжеев Бахыт Шкуруллаевич
Шрифт:

«Выйдем в город – полночь с нами…»

Выйдем в город – полночь с нами.Фонари почти тайкомразбегаются кругамив тесном центре городском,надоело спорить с роком,пить зелёное вино.В высоте из многих оконмолча теплится одно.Там ли, чудно озабоченлунной тенью на стене,тихий бодрствует рабочийна измятой простыне?Непомерной смерти грузчик,он один в своём трудев океане звёзд, текущихс горизонта и везде.Шелест листьев в переулке,запах хлеба и земли.Только слышен долгий, гулкийшёпот Господа вдали,мглистый голос без причины,предпоследняя глава,лишь слова неразличимы,неразборчивы слова…

4 января 1993

«Допустим вот какой курбет. Поэт садится за обед…»

С. Г.

Допустим вот какой курбет. Поэт садится за обед.Пред ним дымится миска супа. Но горек чай, и даже хлеб,как праздный вымысел, нелеп. Как трудно, Господи, как глупо.И так мучительно зане брести в прохладном полусне,стирая с сердца капли пота. Когда же выпить он решит,то вспоминает, что подшит. К тому же – срочная работа.Что ж, прогуляемся, пиит. Пропах капустой общепит,вороны медленно летают, полны бананами ларьки,и разбитные игроки шары напёрстками катают.Сказать бы: how do you do, младое племя! Но к стыду,с жаргоном нового Чикаго он не в ладах, немолодоймужик с немодной бородой. Четвёртый том «Архипелага»он на прилавке пролистнёт, зевнёт, прикрыв ладонью рот,и головой качнет в печали, и замурлычет древний стих,огней так много золотых, а может, дни короче стали.Нет, дни становятся длинней (хотя осталось мало дней),зима, что дамочка седая, от Профсоюзной до Тверскойглядит с усмешкой ведьмовской, на детских косточках гадая.И всё же – здравствуй, племя. Hi! Вздыхай, писатель,не вздыхай,но женских трусиков навалом – так рассуждает он, кривясьна возникающую связь времён, чахотки с карнавалом.Так рассуждает он, изгой, нимало участи другойсебе не требуя, взирая на крошки хлеба, снег, нарциссв снегу, на облако, карниз. Замёрзла Яуза от краядо края. Вьётся через град восьмисотлетний, и назадне возвращается – ни речью, ни хриплым возгласом часовне потревожит мёртвых снов трамвайного Замоскворечья.Что ж, посидим, поговорим. Здесь всякий март неповторим,и сладко расходиться с пира, когда в снегу полны водывокзальной музыки следы в проулках города и мира.

«Спят мои друзья в голубых гробах. И не видят созвездий, где…»

Спят мои друзья в голубых гробах. И не видят созвездий, гдетридцатитрёхлетний идёт рыбак по волнующейся воде.За стеной гитарное трень да брень, знать, соседа гнетёт тоска.Я один в дому, и жужжит мигрень зимней мухою у виска.Я исправно отдал ночной улов перекупщику и притих,я не помню, сколько их было, слов, и рифмованных и простых,и на смену грусти приходит злость – отпусти, я кричу, не мучь, —но она острее, чем рыбья кость, и светлее, чем звёздный луч.

«Попробуй душой нищать, как велит завет…»

Попробуй душой нищать, как велит завет.Одни умеют прощать, а другие нет,но только один благодати изведал вес,ладонью стирая смерть с молодых небес.Он ведал беду и чудо, он знал красурассветной пустыни, и женскую наготу,повешен на ветхом древе, подобно псу,воскрес, и увидел звёзды – одну звезду.А мы – из другого мира полей, кладбищ,гвоздик на могилах близких, дурной воды.Не всякий, кто ищет счастья и телом нищ,в апрельском снегу оставит свои следы.Как пес бессловесной мордой уставился на луну,живущий двуногой тенью стучится к себе домой,нищая душою гордой, отходит к иному сну,которому пробужденье несвойственно, ангел мой.Прощание и прощенье, раствор пригвождённых рук.Трещит на дворе костёр, а вокруг темно.Не явится после свадьбы безвестный друг,который болотную воду умел превращать в вино.Зальёшь ли костёр, услышишь ли ложный свистразбойника-ветра, суглинок, песок, подзол, —пустынная пыль покрывает бумажный листда звёздною молью трачен безмолвный взор.

20 июня 1993

«Что делать нам…»

Что делать нам (как вслед за Гумилёвымчуть слышно повторяет Мандельштам) с вечерним светом,алым и лиловым?Как ветер, шелестящий по кустам орешника,рождает грешный трепет, треск шелковый,и влажный шорох там,где сердце ослепительное лепит свой перелётный труд,свой трудный иск, – так горек намнеумолимый щебетптиц утренних, и солнца близкий диск, —что делать нам с базальтомпод ногами (ночной огоньпронзителен и льдист),что нам делить с растерянными нами, когда рассветпечален и высок? Что я молчу, о чём я вспоминаю?И камень превращается в песок.

«Гадальщик на кофейной гуще, он знал, что дни его долги…»

Гадальщик на кофейной гуще, он знал, что дни его долги,и говорил, как власть имущий, и мне советовал – не лгии не ищи иного смысла в житье, чем тот, что Бог и бесвлагают, как простые числа, в хитросплетения словес.Он не достиг земного рая. Он рано умер, и вдова,его бумаги разбирая, искала главные слова,те самые, одни из тысяч, чтоб вспомнить, словно о живом,чтоб их уместно было высечь на тяжком камне гробовом.Я помогал ей (это длилось дня два), но ни одна строкане подошла. Лишь сердце билось да расплывались облакав неверном небе Подмосковья. Нет эпитафий никому.Любовь рифмуется с любовью, а голос – с выстрелом во тьму.И молча я промолвлю: что нам живая речь и смертный стыд?Над раскалённым Вашингтоном светило тяжкое висит,огнём гранёным, сном багровым асфальтовая спит заря,но не выдерживает слово цепей земного словаря.

«Я шагал с эпохой в ногу, знал поэтов и певцов…»

Я шагал с эпохой в ногу, знал поэтов и певцов,знал художников немного и известных мудрецов.Рассуждал о коммунизме, о стихах, о смысле жизниили шахматной игрой с ними тешился порой.И не просто для забавы эти творческие львыговорили мне, что слава слаще мёда и халвы —что в виду они имели, сочиняя эту речь,олимпийцы, чем хотели друга скромного увлечь?Слава – яркая заплата. Это Пушкин написал.Но она же и зарплата, и шампанского бокал,Был я полностью согласен и завистливо глядел,представлялся мне прекрасен этот радостный удел.Но успешно миновала юность робкая моя.И давно забочусь мало о таких моментах я.Больше нет советской власти, лишь доносится в ночи:не ищи, бахытик, счастья, легкой смерти не ищи.Даже слава – только слово, уходящее во сне,вроде саши соколова по серебряной лыжне,вроде рюмки алкоголя, вроде флоксов на столе —вроде ветра в чистом поле, в вологодском феврале…

«Переживёшь дурные времена…»

Переживёшь дурные времена,хлебнёшь вины и океанской пены,солжешь, предашь – и вдруг очнёшься наокраине декабрьской ойкумены.Пустой собор в строительных лесах.Добро в мешок собрав неторопливо,с морскою солью в светлых волосахночь-нищенка спускается к заливу.Ступай за ней куда глаза глядят,расплачиваясь с шорохом прибоя…Не здесь ли разместился зимний аддля мёртвых душ, которым нет покоя,не здесь ли вьётся в ледяной волнеглухой дельфин и как-то виноваточадит свеча в оставленном окне?Жизнь хороша, особенно к закату,и молча смотрит на своих детей,как Сириус в рождественскую стужу,дух, отделивший мясо от костей,твердь – от воды и женщину от мужа.