Послания
вернуться

Кенжеев Бахыт Шкуруллаевич
Шрифт:

«Где гудок паровозный долог, как смертный стон…»

Где гудок паровозный долог, как смертный стон,полосой отчужденья мчаться Бог весть откуда —мне пора успокоиться, руки сложив крестом,на сосновой полке, в глухом ожиданье чуда.Побегут виденья, почудится визг и вой —то пожар в степи, то любовь, будто ад кромешный.Посмотри, мой ангел, в какой океан сыройпо реке времён уплывает кораблик грешный,и пускай над ним, как рожок, запоёт строка,и дождём отольётся трель с вороным отливом, —и сверкнёт прощанье музыкой языка,диабетом, щебетом, счастьем, взрывом —словно трещина входит в хрустальный куб.Рельс приварен к рельсу, железо – к стали.Шелести, душа, не срываясь с губ,я устал с дороги. Мы все устали.

«От взоров ревностных, чужих ушей-воров…»

От взоров ревностных, чужих ушей-воровты долго бережёшь, заносчив и спокоен,коллекцию ключей от проходных дворов,проломов, выемок, расщелин и промоин.Томится Млечный путь, что мартовский ручей,а жизнь ещё мычит, и ластится, и хнычет —коллекцию ключей, коллекцию ночей,любовно собранных, бесхитростных отмычек.Не с ними ли Тезей, вступая в лабиринт, —свеча ли вдалеке иль музыка горела? —легко ль надеяться, когда душа болит,на сыромятный щит и бронзовые стрелы?Зачем ему сирен сырые голоса,когда он час назад простился с Ариадной?Пусть ветер чёрные наполнил парусаиной мелодией – невнятной и прохладной,но крыши нет над ним – проговорись, постой,и, голову задрав, вновь дышишь Млечным, труднымпутём – а он лежит в обнимку с пустотой,как будто брат с сестрой в кровосмешенье чудном.

«Для чего радел, и о ком скорбел…»

С. К.

Для чего радел и о ком скорбелугловатый город – кирпичей, бел,чёрен, будто эскиз кубиста?Если лет на двадцать присниться вспять —там такие звёзды взойдут опятьнад моей страной, среди тьмы и свиста.Там безглазый месяц в ночи течёт,и летучим строчкам потерян счёт,и полна друзьями моя квартира.Льётся спирт рекой, жаль, закуски нет,и красавец пригов во цвете летпроизносит опус в защиту мира.Если явь одна, то родную речьне продать, не выпить, не сбросить с плеч —и корысти нет от пути земного,потому что время бежит в одномнаправлении, потому что домразвалившийся не отстроить снова.На прощанье крикнуть: я есть, я был.Я ещё успею. Я вас любил.Обернуться, сумерки выбирая —где сердечник бродский, угрюмства друг,выпускал треску из холодных рукв океан морской без конца и края.И пускай прошёл и монгол, и скифдухоту безмерных глубин морских —есть на свете бездны ещё бездонней,но для Бога времени нет, и вновьбудто зверь бездомный дрожит любовь,будто шар земной меж Его ладоней.

«Мудрец и ветреник, молчальник и певец…»

Мудрец и ветреник, молчальник и певец,всё – человек, смеющийся спросонок,для Бога – первенец, для ангелов – птенец,для Богородицы – подброшенный ребёнок.Ещё звезда его в черешневом вине —а он уже бежит от гибели трёхглавойи раковиной спит на океанском дне —не злясь, не торопясь, не мудрствуя лукаво,один, или среди шального косякаплоскоголовых рыб, лишённых языка,о чём мечтаешь ты, от холода немея,не помня прошлого и смерти не имея?Есть в каждой лестнице последняя ступень,есть добродетели: прощенье, простодушье,и флейта лестная, продольная, как день,племянница полей и дудочки пастушьей.Легко ей созывать растерянных мирян —на звуковой волне верша свою работу,покуда воздух густ, и сумрачным морямне возмутить в крови кессонного азота.

«Ещё любовь горчит и веселит, гортань хрипит, а голова болит…»

Ещё любовь горчит и веселит, гортань хрипит, а голова болито завтрашних трудах. Светло и мглистона улице, в кармане ни копья, и фонари, как рыбья чешуя,полуночные страхи атеистаприумножают, плавая, горя в стеклянных лужах. Только октябрянам не хватало, милая, – сегодняозябшие деревья не поют и холодком нездешним обдаютслова благословения Господня.Нет, если вера чем-то хороша, то в ней душа, печалуясь, греша,потусторонней светится заботой —хмельным пространством, согнутым в дугу, где квант и кваркиграют на снегу,два гончих пса перед ночной охотой.И ты есть ты, тот самый, что плясал перед ковчегом,камешки бросалв Москва-реку, и злился, и лукавил.Случится всё, что было и могло, – мы видим жизньсквозь пыльное стекло,как говорил ещё апостол Павел.Ты не развяжешь этого узла – но ляжет камень во главу угла,и чужероден прелести и местина мастерке строительный раствор, и кровь кипитневерным мастерством,не чистоты взыскующим, а чести.

«Воздвигали себя через силу, как немецкие пленные – Тверь…»

А.Ц.

Воздвигали себя через силу, как немецкие пленные – Тверь,а живём до сих пор некрасиво, да скрипим, будто старая дверь.Ах, как ели качались, разлапясь! как костёр под гитару трещал!Коротка дневниковая запись, и любовь к отошедшим вещам,словно свет, словно выстрел в метели, словно горестный стихневпопад…Но когда мы себе надоели, сделай вывод, юродивый брат, —если пуля – действительно дура, а компьютер —кавказский орёл,чью когтистую клавиатуру Прометей молодой изобрёл, —бросим рифмы, как красное знамя, мизантропами станем засим,и погибших товарищей с нами за пиршественный столпригласим…Будут женщины пить молчаливо, будет мюнхенский ветер опятьсквозь дубы, сквозь плакучие ивы кафедральную музыку гнать,проступают, как в давнем романе, невысокие окна, горяв ледяной электрической раме неприкаянного января,и не скажешь, каким Достоевским объяснить этот светлый и злойсквознячок по сухим занавескам, город сгорбленный и пожилой.Под мостом, под льняной пеленою ранних сумерек, вязких минутбедной речкой провозят стальное и древесное что-то везутна потрёпанной барже. Давай-ка посидим на скамейке вдвоём,мой товарищ, сердитый всезнайка, выпьем водки и снова нальём.Слушай, снятый с казённого кошта, никому не дающий отчёт,будет самое страшное – то, что так стремительно время течёт,невеселое наше веселье, муравьиной работы родник,всякий день стрекозиного хмеля, жизнь, к которойещё не привык, —исчезает уже, тяжелея, в зеркалах на рассвете сквозити, подобно комете Галлея, в безвоздушную вечность скользит —но Господь с тобой, я заболтался, я увлёкся, забылся, заврался,на покой отправляться пора – пусть далёкие горы с утраослепят тебя солнцем и снегом – и особенной разницы нетмежду сном, вдохновеньем и бегом – год ли, век ли,две тысячи лет…

«Откроешь дверь – ночь плавает во тьме, и огоньком сияет на холме…»

Откроешь дверь – ночь плавает во тьме, и огонькомсияет на холмееё густой, благоуханный холод.Два счастья есть: паденье и полёт. Всё – странствие,прохожий звёздный лёднеутолимым жерновом размолот,и снится мне, что Бог седобород, что твёрдый путь уходитот ворот,где лает пёс, любя и негодуя,что просто быть живым среди живых, среди сияньякапель дождевых,как мы, летящих в землю молодую.Безветрие – и ты к нему готов среди семи светил, семи цветовс блаженной пустотой в спокойном взоре,но есть ещё преддверие грозы, где с Лермонтовым споритЛао-цзы,кремнистый и речной, гора и горе.Есть человек, печален и горбат, необъяснимым ужасом богат,летит сквозь ночь в стальном автомобиле,отплакавшись вдали от отчих мест, то водку пьёт,то молча землю ест,то тихо просит, чтоб его любили.Ещё осталось время, лунный луч летит пространством,замкнутым на ключ, —ищи, душа, неверную подругу,изгнанницу в цепочке золотой, кошачий шёпот музыки простой,льни, бедная, к восторгу и испугу…

«Если творчество – только отрада…»

Если творчество – только отрада,и вино, и черствеющий хлебза оградою райского сада,где на агнца кидается лев,если верно, что трепет влюблённыйвыше смерти, дороже отца, —научись этот лён воспалённыйрвать, прясти, доплетать до конца…Если музыка – долгая клятва,а слова – золотая плотваи молитвою тысячекратноймонастырская дышит братва,то доныне по северным сёламбродит зоркий рыбак-назорей,запрещающий клясться престоломи подножьем, и жизнью своей.Над Атлантикой, над облаками,по окраине редких небеспролетай, словно брошенный камень,забывая про собственный вес,ни добыче не верь, ни улову,ни единому слову не верь —не Ионе, скорее Иовуотворить эту крепкую дверь.Но когда ты проснёшься, когда тывыйдешь в сад, где кривая лоза,предзакатным изъяном объята,закипает, как злая слеза,привыкай к темноте, и не сразуобрывай виноградную гроздь —так глазница завидует глазуи по мышце печалится кость.