Послания
вернуться

Кенжеев Бахыт Шкуруллаевич
Шрифт:

«Не гляди под вечер в колодец минувших лет…»

Не гляди под вечер в колодец минувших лет —там ещё дрожит раскалённый, летучий следотдалённых звёзд, дотлевающих в млечной Лете,да кривое ведро на ржавеющей спит цепи,и дубовый ворот, что ворог, скрипит: терпи,и русалка влажные вяжет сети.Если даже вода, как время, даётся в долг,то в сырую овечью шерсть, в небелёный шёлкзавернись, как гусеница в июле.Не дойдя до главной развилки земных дорог,человек от печали вскрикнет, умрёт пророк.Только Бог останется – потому ли,что однажды в кровавой славе сошёл с креста(не гляди в пустынный колодец, где ночь густа),и хулу на него, что затвор, взводили?Посмотри на юго-восток, где велик Аллах,где спускается с неба друг о шести крыл ах,чтобы встать на колени лицом к Медине.Как недобро блещет на солнце его броня!И покуда кочевник молит: не тронь меня,у него огня и воды достанетдля семи таких: будто нож, раскалённый щупопускает он в обгорелый, забытый сруб,чтобы вспыхнула каждая связка в твоей гортани.

«Быть может, небылица, или забытая, как мёртвый, быль…»

Быть может, небылица, или забытая, как мёртвый, быль —дорога светится, дымится, легко бежит автомобиль —смешной, с помятыми крылами, вернее, крыльями, пыляводой разбросанной. Под нами сырая, прочная земля —но всё-таки листва сухая колеблется, а с ней и мы.Октябрь, по-старчески вздыхая, карабкается на холмыстраны осиновой, еловой, и южный житель только радна рощу наводить по новой жужжащий фотоаппарат.Ах, краски в это время года, кармин, и пурпур, и багрец,как пышно празднует природа свой неминуемый конец!Лес проржавел, а я слукавил – или забыл, что всякий год,как выразился бы Державин, вершится сей круговорот,где жизнь и смерть в любви взаимной сплетают жадные тела —и у вселенной анонимной в любое время несть числакленовым веткам безымянным и паукам, что там и тутмаячат в воздухе туманном и нить последнюю плетут…Здесь пусто в эти дни и тихо. Ещё откроется сезон,когда красавец-лыжник лихо затормозит, преображёнсияньем снега, тонкий иней на окна ляжет, погоди —но это впереди, а ныне дожди, душа моя, дожди.Поговорим, как близким людям положено, вдвоём побудеми в бедном баре допоздна попьём зелёного вина —кто мы? Откуда? И зачем мы, ментоловый вдыхая дым,неслышно топчем эту землю и в небо серое глядим?Ослепшему – искать по звуку, по льду, по шелесту слюдысвободу зимнюю и муку. От неба – свежесть. От беды —щепотка праха. Ну и ладно. Наутро грустно и прохладно.Быль, небыль, вздыбленная ширь, где сурик, киноварь, имбирь…

«Я знаю, чем это кончится – но как тебе объяснить?..»

Я знаю, чем это кончится – но как тебе объяснить?Бывает, что жить не хочется, но чаще – так тянет жить,где травами звери лечатся и тени вокруг меня,дурное моё отечество на всех языках кляня,выходят под небо низкое, глядят в милосердный мрак,где голубь спешит с запискою и коршун ему не враг.И всё-то спешит с депешею, клюёт невесомый прах,взлетая под небо вешнее, как будто на дивный брак,а рукопись не поправлена, и кляксы в ней между строк,судьба, что дитя, поставлена коленками на горохи всхлипывает – обидели, отправив Бог весть куда —без адреса отправителя, надолго ли? навсегда…

«Засыпая в гостинице, где вечереет рано…»

Засыпая в гостинице, где вечереет рано,где в соседнем номере мучат гитару спьяну,слишком ясно видишь, теряя остатки хмеля:ты такой же точно, как те, что давно отпели,ты на том же лежишь столе, за которым, лепёшку скомкав,пожирает безмозглый Хронос своих потомков.Свернут в трубочку жёсткий день, что плакат музейный.Продираясь лазейкой, норкою муравейной,в тишине паучьей, где резок крахмальный шорох,каменеет время, в агатовых спит узорах,лишь в подземном царстве, любови достигнуть дабы,кантемир рыдает, слагая свои силлабы.Засыпая в гостинице с каменными поламивспоминаешь не землю, не лёд – океан и пламя,но ни сахару нет, ни сыру полночным мышкам.Удалась ли жизнь? так легко прошептать: не слишком.Суетился, пил, утешался святою ложью —и гремел трамвай, как монетка в копилке Божьей.Был один роман, в наше время таких уж нету,там герой, терзаясь, до смерти стремился к свету.Не за этой ли книжкой Паоло любил Франческу?Сквознячок тревожит утлую занавеску,не за ней ли, пасьянс шекспировский составляя,неудачник-князь поминает свою Аглаю?Льётся, льётся безмолвных звёзд молодое млеко,а вокруг него – чёрный и долгий, как холст Эль Греко,на котором сереют рубахи, доспехи, губы,и воркует голубь, и ангелы дуют в трубы,и надежде ещё блестеть в человеке детскомпозолотой тесной на тонком клинке толедском,а ещё – полыхает огненным выход тихийдля твоей заступницы, для ткачихи,по утрам распускающей бархат синий.Удалась ли жизнь? Шелестит над морской пустынейне ответ, а ветер, не знающий тьмы и веры,выгибая холщовый парус твоей триеры.

«Самое раннее в речи – её начало…»

Самое раннее в речи – её начало.Помнишь камыш, кувшинки возле причалав верхнем теченье Волги? Сазан ли, лещ ли —всякая тварь хвостом по воде трепещет,поймана ли, свободна, к беде готова —лишь бы предсмертный всплеск превратилсяв слово.Самое тяжкое в речи – её продленье.медленный ход, тормозящийся вязкой леньюгуб, языка, и нёба, блудливой нижнейчелюсти, – но когда Всевышнийвыколол слово своё, как зеницу ока —как ему было больно и одиноко!Самое позднее в речи – её октавыили оковы, вера, ночное правовыбора между Сириусом и вегой,между бычачьей альфою и омегой,всем промежутком тесным, в котором скрытыжадные крючья вещего алфавита.Цепи, верёвки, ядра, колодки, гири,нет, не для гибели мы её так любили —будет что вспомнить вечером на пароме,как её голос дерзок и рот огромен, —пение на корме, и сквозит над намищучий оскал вселенной в подводной яме.

«Вот человек, которому темно…»

Вот человек, которому темно —по вечерам в раскрытое окноон клонится, не слишком понимая,о чём поёт нетрезвый пешеход,куда дворняга старая бредёт,зачем луна бездействует немая.Зато с утра светло ему, легко —он молча пьёт сырое молоко,вступает в сад, с деревьями ни словомне поделившись, рвёт созревший плоди скорбь свою, что яблоко, жуётна солнце щурясь в облаке багровом.Так черешок вишнёвого листкадрожит и изгибается, покапростак Эдип, грядущим озабочен,мечтает жить, как птицы у Христа,в рубахе небелёного холста,и собирать ромашки у обочин.Да я и сам, признаться, тоже прост —пью лишнее, не соблюдаю пост,не выхожу из баров и кофеен.Чем оправдаться? от младых ногтейя знал, что мир для сумрачных вестей,а не для лени пушкинской затеян.Я был другой, иные песни пел,а ныне – истаскался, поглупел,присматриваясь к знакам в гороскопебезлюдных парков, самолётных крыл,любовных строк, которые забылсказать своей похищенной Европе.Так человек согнулся, и устал,и позабыл, как долго он листалСветония, дышал табачным дымомпод винный запах августовских дней —чем слаще спать, тем царствовать труднейв краю земном, в раю неповторимом.

СОЧИНИТЕЛЬ ЗВЁЗД

«Расскажи, возмечтавший о славе…»

Расскажи, возмечтавший о славеи о праве на часть бытия,как водою двоящейся явиумывается воля твоя,как с голгофою под головою,с чёрным волком на длинном ремнечеловечество спит молодое,и мурлычет, и плачет во сне, —а над ним, словно жезл фараона,словно дивное веретенополыхают огни Орионаи свободно, и зло, и темно,и расшит поэтическим вздоромвещий купол – ив клещи зажат,там, где сокол, стервятник и вороннад кастальскою степью кружат…

ВЕЩИ

Бахытжану Канапьянову

Нет толку в философии. Насколькопрекрасней, заварив покрепче чаюс вареньем абрикосовым, перебиратьсокровища свои: коллекцию драконовиз Самарканда, глиняных, с отбитыми хвостамии лапами, прилепленными славнымконторским клеем. Коли надоест —есть львов игрушечных коллекция.Один, из серого металла,особенно забавен – головасердитая, с растрёпанною гривой, —когда-то украшала рукоятьстаринного меча, и кем-то остроумнобыла использована в качестве моделидля ручки штопора, которым я, увы,не пользуюсь, поскольку получилподарок этот как бы в знак разлуки.Как не любить предметов, обступившихменя за четверть века тесным кругом, —когда бы не они, я столько б позабыл.Вот подстаканник потемневший,напоминающий о старых поездах,о ложечке, звенящей в тонкомстакане, где-нибудь на перегонемежду Саратовом и Оренбургом,вот портсигар посеребрённый,с Кремлём советским, выбитым на крышке,и трогательною бельевой резинкойвнутри. В нём горстка мелочи —пятиалтынные, двугривенные, пятаки,и двушки, двушки, ныне потерявшиесвой дивный и волшебный смысл:ночь в феврале, промёрзший автомат,чуть слышный голос в телефонной трубкена том конце Москвы, и сердцеколотится не от избытка алкоголя или кофе,а от избытка счастья.А вот иконка медная, потертая настолько,что Николай-угодник на ней почти неразличим.Зайди в любую лавку древностей —десятки там таких лежат, утехой для туристов,но в те глухие годы эта, дар любви,была изрядной редкостью. Ещё один угодник:за радужным стеклом иконка-голограмма,такая же, как медный прототип,её я отдавал владыкеВиталию, проверить, не кощунство ли.Старик повеселился, освятиликонку и сказал, что всё в порядке.Вот деревянный джентльмен. Друг мой Петяего мне подарил тринадцать лет назад.Сия народная скульптура —фигурка ростом сантиметров в тридцать.Печальный Пушкин на скамейке,в цилиндре, с деревянной тростью,носки сапог, к несчастью, отломались,есть трещины, но это не беда.Отцовские часы «Победа» на браслетеиз алюминия – я их боюсьносить, чтоб, не дай бог, не потерять.Бюст Ленина: увесистый чугун,сердитые глаза монгольского оттенка.Однажды на вокзале в Ленинграде,у сувенирной лавочки, лет шестьтому назад, мне удалось подслушатькак некто, созерцая эти многочисленные бюсты,твердил приятелю, что скороих будет не достать.Я только хмыкнул, помню, не поверив.Недавно я прочёл у Топорова,что главное предназначение вещей —веществовать, читай, существоватьне только для утилитарной пользы,но быть в таком же отношенье к человеку,как люди – к Богу. Развивая мысльХайдеггера, он пишет дальше,что как Господь, хозяин бытия,своих овец порою окликает,так человек – философ, бедный смертник,хозяин мира – окликает вещи.Веществуйте, сокровища мои,мне рано уходить ещё от васв тот мир, где правят сущности и тенивещей сменяют вещи. Да и вы,оставшись без меня, должно быть, превратитесьв пустые оболочки. Будемкак Плюшкин, как несчастное твореньебольного гения – он вас любил,и перечень вещей, погибших для иного,так бережно носил в заплатанной душе.