Послания
вернуться

Кенжеев Бахыт Шкуруллаевич
Шрифт:

«Блеск нейлоновой лески, неловкий крючок, костры…»

Блеск нейлоновой лески, неловкий крючок, кострына обрыве. После глотка из железной флягипонимаешь, как хороши созвездия, как острымолодые лучи. Ползут по листу бумаги,остроумно свернутому в ленту Мёбиуса, пчелаи глухой муравей, шевеля антеннами, то и делоподнимаясь на задние лапы. Как там – насквозь прошла,но жизненно важных органов не задела.Рыболов, я уже не пишу по ночам многословных од.Годы – такая штука. Одни ушли, а другие не наступили.Так гроссмейстер, отдав мне право на первый ход,разгромил меня, как младенца, задолго до миттельшпиля.Серебрятся во тьме берега воспалённых рек. Нельзяв свете месяца отличить ладью от ферзя,разве что на ощупь. Дрожащим ольховым дымомиз-под ног уплывает земля во мраке непобедимом.Расстегай под водку, навар от тройной ухи —это всё отсутствует в области тёмной, древней,где апостол взвешивает подвиги и грехимного ревностней, чем в мировой деревне,где грифон возлегает с единорогом, там,где виляет, пуча глаза, душа по небесным вершам.Мало что изменилось, далекий мой ибн-Натан,с той поры, как ты считаешь меня умершим.

«Далеко ещё до холмов, и до гор ещё далеко…»

Далеко ещё до холмов, и до гор ещё далеко.Над зеленеющей степью свет лилов, как подписанныйприговор,не спеша течёт расплесканное молокооблаков, и дрожит редкий воздух, не узнавая себяв упор.Дремлю в самолёте, скорчившись. А за бортом – весна.Небо вибрирует, сотрясается ледяное небо,и детские ангелы Рафаэля, растиражированные намиллионах предметов ширпотреба,опираются на него, как Христос – на водуГалилейского озера, усмехаются, слёзы льют.Это вам, шепчут, лукавому родунужна под ногами почва, нужен вечный приют.Это вы, твердят, неблагодарные твари,с образом в левой и обрезом – в правой руке,страсти ваши – словно дырка в воздушном шаре,всё-то рвётесь в лес, волчата на цирковом поводке.Я не слушаю этих безответственных откровений.Я, как и все мои близкие, незадачливый сын земли.Ангелы мои, ангелы, давно ль вы дружили с ВенейЕрофеевым – и куда его завели?Я наслаждаюсь полётом, думая в полусне,что пчелиные соты к апрелю совсем пусты,и никаких пастухов в пустыне, конечно, неразличишь с такой головокружительной высоты.

«Стыдно сказать, но в последнее время я сущим сухим листом…»

Стыдно сказать, но в последнее время я сущим сухим листомощущаю себя, тем сильнее, что мало-помалу ясно —осыпается всякий сезонный праздник, в томчисле и победный салют небывалой частнойжизни, выдыхается, словно яблочный самогонв чайном блюдце с каёмкой, её голубая влага,и шуршит в темноте обёрточная бумагана подарке недорогом.По словам жены, я в ночи скрежещу зубами и, огрызаясьна угрозы хозяев небесных, сумрачным их рабамрассылаю в подарок сны о том, как мохнатый заяцкрепкой лапкой бьёт в игрушечный барабан.Дети мои, право слово, это проблема. Запас мой(чувств и мыслей) оскудел, а пополнять его стало опасно. Ох.По утрам, как отец покойный, я страдаю не то что астмой,но застарелым кашлем курильщика. Вдохвслед за выдохом все труднее. Подходит к штангеспившийся легковес, подымает её, роняет, всхлипнул, ушёл,затих.Так и я, дорогие мои, страшусь, что беспощадный ангелизблюет меня, морщась, из уст своих.Крепкое нынче пивко. И зима необычно сурова.Вот персонаж мой любимый, бомж без денег и крова,раздобыл где-то баян, научиться играть сумел.В переходе подземном поёт, собирает монетки на опохмел.Мимо него бредёт человечество, нация без отечества,а над ним Христос, а под ним – могилы до самого центра земли.Сердце ещё колотится, ландышем горьким лечится,в кепке мелочь с орлом ощипанным, полтинники да рубли.Procul este, profani. В смысле – прочь, посторонние.Как для камня нет бороны, так для гибели нет иронии(всю-то ночь радела, гасила в прихожей свет),но для музыки нет предела, и смерти нет.

НОВЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

Февраль 2001 – октябрь 2003

«Говорят, что время – река. Тогда человек – ручей…»

Говорят, что время – река. Тогда человек – ручей,что уходит внезапно под почву – и нет его.Остаются сущие мелочи, вроде ключейзапропастившихся, не говоря уж оизгрызенной трубке, очках, разговорах о воскрешенииЛазаря (квалифицирующемся как бред,нарушающий все законы физики). По чужой душебез фонаря не побродишь, а фонаря-то и нет.Говорят, что носивший музыку на рукахи губивший её, как заурядный псих,несомненно, будет низвергнут в геенну каксоблазнивший кого-то из малых сих.А ещё говорят, что смерть – это великий взрыв.Ничего подобного. Или я ошибаюсь, ивторопях ночную молитву проговорив,даже грешник становится равен своей любви?За колючей проволокой земной тюрьмы,за поминальным столом с безносою, в многотрудныйподземельных скорбей, без ушедших мыкое-как выживаем – но как же они без нас?

«Всё ли в мире устроено справедливо?..»

Всё ли в мире устроено справедливо?Протекает в лугах река, а над нею иваТо роняет листья, то смотрит в ночную воду,Не спеша оплакать свою свободу.А над нею звезда лесов, блуждающая невестаМолодому камню, себе не находит места,Тыркается лучами в пыль и, не зная солнца,Неизвестно куда, неизвестно зачем несётся.А над ней человек – никому не муж, не любовник,Он свечу восковую сжимает в зубах неровных,Нерадивый хозяин неба, незаконный владелец суши,Указательными он зажимает уши,Распевает под шум ветвей, босою ногой рисуяЧёрный крест на песке, никому особо не адресуяНи огня своего, ни ненависти, ни печали.Сколько раз мы с тобою его встречали —Сколько раз воротили взгляд перед тем, как зябкоБросить монетку в его пустую овечью шапку…

«Жительница ночных поездов, ты и сейчас ещё молода, но…»

Жительница ночных поездов, ты и сейчас ещё молода, номы не виделись слишком долго. Должно быть, прекрасной дамоймногие числят тебя доселе, хотя изменилось, как говорится,многоес той поры, когда над Обводным каналом, словно Астарта,луна двурогаяухмылялась. Была ты в те годы сущей монашкой.Очи держала долу,щурясь, сутулилась, говорила мало. Столько несчастийрушилось на тебя, что я думал: эту Господню школукончить дано не всякому, и дёргался, когда чёрной мастикони, кружась, мимо тебя пролетали, и – почему-то левой —рукоюты от них отмахивалась. Много плакала. Помидорови огурцов не выносила, как и арбузов, впрочем.Одевалась из «Детского мира». Любила морские камни.Разговорово грехе не терпела. Молилась. К началу ночиочевидно грустнела. Школьною ручкой писала стихи о Риме,где не бывала, считая, однако, что именно тамФранциск Ассизскийпроповедовал сойкам и чайкам. Съездишь, вернёшься —поговорим ивыясним все неточности и ошибки. Вновь месяц низкийнад горизонтом мерцает, алея, как медное солнце мёртвых.И не припомнить, нет, не припомнить, что было во-первых,а что в-четвёртых.Ты кивала, когда вопрошал я – простила ли, не простила.А через десять лет отомстила – как же ты мне отомстила!

«Вот замерзающая Волга. Вот нож, Евангелие, кровать…»

Вот замерзающая Волга. Вот нож, Евангелие, кровать.Ты уверяешь, что недолго осталось им существовать.Ты повторяешь, взор сужая, что мучающее нас во сне,бесспорно, правда – но чужая. А явь – на вороном конечетвёртый всадник, имя коему я не смогу произнести,хотя тревоги и покоя мне тоже хочется. Свисти,степной разбойник, разверзайся, небесный свод.И льва, и зайца,и горлицу, и всех иных простуженных зверей земныхк вратам заснеженного рая, ничьей вины не разбирая,уже ведёт среди могил серьёзный ангел Азраилпод звуки песни колыбельной. Но слов её издалекане услыхать. Лес корабельный сведён. Усердствует река,течёт река, точильный камень по дну глубокому влача,где беспокойно дремлет Каин – один, без плача и врача…

«Где цвела герань под писк воробья, где в июне среди аллей…»

Где цвела герань под писк воробья, где в июне среди аллейжгли тополиный пух сыновья шофёров и слесарей, —там царь Кащей над стихами чах, как всякий средний поэт,не зная, сколь трудно писать о вещах, которым названья нет.Ах, время, время, безродный вор, неостановимый тать!Выходила на двор выбивать ковёр моя молодая мать, —а меня Аполлон забирал в полон, кислоты добавив к слезе,и вслепую блуждал я среди колонн, вокзалов и КПЗ.Блажен, кто вопль из груди исторг, невольно укрыв плащомлицо; блажен возвративший долг, который давно прощён;блажен усвоивший жизнь из книг, а верней сказать, из однойкниги. И жалок её должник, с громоздкой своей винойне в силах справиться. Как спасти неверующего? Где онпоёт, растягивая до кости военный аккордеон,когда мелодия не в струю, о том, что давно прошло,как было холодно в том краю, и ветрено, и тепло?