Послания
вернуться

Кенжеев Бахыт Шкуруллаевич
Шрифт:

«Когда кажется слишком жёсткой кровать, и будильник сломался, или…»

Когда кажется слишком жёсткой кровать,и будильник сломался, или вдруг наручные начали отставать(а раньше всегда спешили),и не в силах помочь ни новый завод, ни замена батарейки,а на дне кармана внезапно блеснет монеткою в три копейки(встрепенись, нумизмат, конопатый пострел!) жалкоепрошлое – бей тревогу.Всё это значит, что ты постарел, что, выражаясь строго,виноват (и не в силах уснуть) перед Богом – Бог с ним,но и передсамим собой – и пора навостряться в путь, в которыйникто не верит.Всё это значит, что мир обогнал тебя, что в озябшейсухой ладонине аммонал, а веронал, что вряд ли улыбчивыйангел тронет тебя за плечо в мартовской тишине ночной,чтобы в восторгебеспричинном взглянуть за окно, где привкуслимонной коркив морозном небе, арабская вязь, и планеты бессонные,сторожевыепроповедуют липам и тополям, смеясь, искусство жизнивпервые.А ещё это значит, что циферблат – не лицо, а лишь круг —ну о чём ты подумал? – ада.И на стрелки уставясь, переводя их назад, ни о чём егоне проси. Не надо.

«Каждое солнце – атом, но и каждое сердце – стон…»

Каждое солнце – атом, но и каждое сердце – стон.И поэтому черномраморным вечером, на излёте хмеля,наступает время – вздрагивая, холодея, – размышлять о том,что происходит на самом делепосле дня рождения (развеялся и погасзвон стаканов). Царь творенья, кряхтя, на четвереньках ловитнастырную крысу. То есть время фантомных зачатий, часто незваных мучений совести, то ускользнувшей в небытиелюбови.Тихо. Только полено сосновое в печке взрывается и трещит.Хорошо говорить с огнём – вероятно, честнее этого другане бывает. Что с тобою, провидец? Зачем твой сыромятный щитс головой Горгоны отброшен в паучий угол?Наступает время сбора камней, из которых я каждый взвешу,время замеса глины для табличек, каждая из которых могла бырассказать, как Энкиду, прикасаясь к руке Гильгамеша,рыдал: «Не рубил я горного кедра, не умертвлял я Хумбабу»,время вступать в неосвящённый храм, где – недостойны,случайны —сумерки жизни плещут неявным пламенем (а шторы давнозакрыты),исполненным нечитаемой и заиндевевшей тайны,как грошовый брелок для ключей из письменного гранита.

«Когда зима, что мироносица…»

Когда зима, что мироносица,над потемневшею рекоюсклонясь, очки на переносицепоправит мёртвою рукою,и зашатается, как пьяницазаблудший по дороге к дому,и улыбнётся, и приглянетсясамоубийце молодому —оглядываясь на заколоченныйочаг, на чаек взлёт отчаянный,чем ты живёшь, мой друг отсроченный,что шепчешь женщине печальной?То восклицаешь «Что я делаю!»,то чушь восторженную мелешь —и вдруг целуешь землю белую,и вздрагиваешь, и немеешь,припомнив время обречённое,несущееся по спирали,когда носили вдовы чёрноеи к небу руки простирали.

«Так вездесущая моль расплодилась, что и вентилятор не нужен…»

Так вездесущая моль расплодилась, что и вентилятор не нужен.Так беспокойная жизнь затянулась, что и её говорок усталыйстал неразборчив, сбивчив, словно ссора межнезадачливым мужеми удручённой женою. Разрастаются в небесах кристаллыокаменевшей и океанской. К концу десятого месяцаримского года, когда католики празднуют РождествоИскупителя, где-то в Заволжье по степным дорогам носится,беситсябесприютная вьюга, и за восемь шагов не различишь ничего,и ничего не захватишь, не увезёшь с собою,кроме замёрзших болотныхогоньков, кроме льда, без зазоров покрывающегобесплотные сводывоображаемой тверди, кроме хрупкой любви.Всякое слово – отдыхи отдушина. Где-то в метели трудится, то есть молчит,белобородыйСанта-Клаус, детский, незлой человек, для порядкапохлёстывая говорящегосеверного оленя, только не знаю, звенит ли под расписной дугойсеребряный колокольчик, потому что он разбудил бызимующих ящерици земноводных, да и утомлённых ёлкою сорванцов-баптистов.Другойбы на его месте… «Прочитай молитву». – «В царствостепного волкаи безрассудной метели возьми меня». Вмёрз ли ночной паромв береговой припай? Снежная моль за окном ищет шерстии шёлка,перед тем как растаять, просверкав под уличным фонарём.

«Прижми чужую хризантему…»

Прижми чужую хризантемук груди, укутай в шарф, взглянив метель. Младенческому телунебес так холодно. Однипрохожие с рыбацкой сетьюв руках рыдают на ходу,иные буйствуют, а третьи,скользнув по облачному льду,уже спешат в края иные,в детдом, готовящийся нам,где тускло светятся дверныепроёмы, где по временамминувшим тосковать не принято —и высмеют, и в ПТУне пустят. Что ты, милый. И не тоещё случается. Ау,мой соотечественник вьюжный.Как хрупок стебель у цветкаединственного. День недужныйсворачивается – а покаступай – никто тебя не тронет,лишь бесы юные поют —должно быть, Господа хоронят,Адама в рабство отдают…

«Видишь ли, даже на дикой яблоне отмирает садовый привой…»

Видишь ли, даже на дикой яблоне отмирает садовый привой.Постепенно становится взгляд изменника медленнейи блудливей.Сократи (и без того скудную) речь до пределов дыхания полевоймыши, навзничь лежащей в заиндевелой дачной крапиве,и подбей итоги, поскуливая, и вышли (только не имейлом,но авиапочтой,в длинном конверте с полосатым бордюром,надписанном от руки)безнадёжно просроченный налог всевышнему, равный,как в Скандинавии,ста процентам прибыли, и подумай, сколь необязательныи легкиэти январские облака, честно несущие в девственном чревежаркий снежок забвения, утоленья похмельной жажды,мягкого снаот полудня и до полуночи, а после – отправь весточку Еве(впрочем, лучше – Лилит или Юдифи), попросив об ответе наадрес сырой лужайки, бедного словаря, творительногопадежа – выложи душу, только не в рифму, и уж тем более неговорком забытых Богом степных городков, где твердая тень Егодавно уже не показывалась – ни в церкви, ни на вокзале,ни во снеместной юродивой. И не оправдывайся, принося лживую клятвуперед кормиломОдиссея – не тебя одного с повязкою на глазахв родниковую ночь увелигде, пузырясь, ещё пульсирует время по утомлённым могиламспекшейся и непрозрачной, немилостивой земли.

«Чёрно-белое, сизое, алое…»

Чёрно-белое, сизое, алое,незаконное, злое, загробное,нелюбимое и небывалое,неживое, но жизнеподобное —вероятней всего, не последнее,не мужское, не женское – среднее,не блаженство – но вряд ли несчастие,и коварное, и восхитительноеприлагательное (не причастие,и тем более не существительное) —приближается, буйствует, кается,держит кости в кармане горелые,и когда не поёт – заикается,подбирая слова устарелые —а навстречу ему безвозмездное,исчезающее, непреложное,пусть беззвёздное – но повсеместное,и безденежное, и безнадёжное.Что, монашек, глядишь с недоверием?Видно заживо, намертво, начистонадышался ворованным гелием —вот и кашляешь вместо акафиста,дожидаешься золота с голодом,долота, волнореза железного —не знаком с астероидным холодомили вспышкой костра бесполезного.

«Одним хлыстовское радение, другим топорное наследие…»

Одним хлыстовское радение, другим топорное наследиереволюционной академии, юродство ли, трагикомедия —не успокаивается дух воинственный, стреляющий в коршунаи аиста,стремится к истине единственной, отшатывается, задыхается,но – то ли ветер с юга, то ли я, один под облаками серыми,запамятовал, что история богата скорбными примерамипредательства и многобожия да снежной крупкой безымянною,что сыплется над светлокожею равниной, над открытой раноюотвергнутого человечества… А мне твердят – свобода лечитсядругой свободой, над тобой ещё, постой, сгустится времявлажное,как бы мамаево побоище, где плачут дети гнева княжьего, —нет, мне роднее муза дошлая, сестрица пьяницам, поющим онерастревоженности прошлого и невозможности грядущего.