Послания
вернуться

Кенжеев Бахыт Шкуруллаевич
Шрифт:

«Меняют в моём народе…»

Меняют в моём народеСмарагд на двенадцать коней,До страсти, до старости рвутся к свободе,И не знают, что делать с ней.Облаков в небе глубоком —Что перекати-поля в степи,И недаром своим пророкамГосподь завещал: терпи.А мы ни петь, ни терпеть не умеем,Знай торопим зиму в чужом краю,Загоняем бедных коней, не смеемВлиться в ангельскую семью.Как далёко за этот поход ушли мыОт садов Эдема влажного, отЗолотистой неодушевлённой глины,От гончарных выверенных забот!Розовеет рассвет, саксаул-горемыка тлеет,Злится ветер, ночь-красавицу хороня.Да продрогшие агнцы бессильно блеютВокруг замирающего огня.

«Плещет вода несвежая в бурдюке…»

Плещет вода несвежая в бурдюке.Выбраться бы и мне, наконец, к рекеили колодцу, что ли, но карте ветхойлучше не верить. Двигаются пески,веку прошедшему не протянуть руки,сердцу – не тяготиться грудною клеткой.На спину ляжешь, посмотришь наверх – а тамта же безгласность, по тем же кружат местамзвёзды немытые. Холодно, дивно, грустно.В наших краях, где смертелен напор времён,всадник не верит, что сгинет в пустыне он.Падает беркут, потоки меняют русло.Выйти к жилью, переподковать коняс мордой усталой. Должно быть, не для меняиз-за наследства грызня на далёкой тризнепо золотому, чёрному. Пронесласьи просверкала. Не мучайся. Даже князьтьмы, вероятно, не ведает смысла жизни.

«Готова чистая рубаха…»

Готова чистая рубаха.Вздохну, умоюсь, кроткий видприму, чтоб тихо слушать Баха,поскольку сам зовусь Бахыт.Ты скажешь – что за скучный случай!Но жарко возразит поэт,что в мире сумрачных созвучийбесцельных совпадений нет.Зоил! Не попадает в лузутвой шар дубовый, извини!Его торжественная музамоей, замурзанной, сродни.Пускай в тумане дремлет пьяномосиротевшая душа,но с Иоганном-Себастьяноммы вечно будем кореша!

«Перед подписью будет „я вас люблю и проч.“…»

Перед подписью будет «я вас люблю и проч.».Подойди к окну, штору чёрную отодвинь.У незрячих любимое время суток – ночь,а излюбленный звук – зелёный с отливом в синь.Бирюзовый? Точно. Мыльной водой в тазуцепенеет небо над третьим Римом. Вспятьпоползли планеты. Видимо, бирюзубережёт Всевышний, чтоб было нам слаще спать.Но и чёрно-белый в такой оборот берёт —прямо спасу нет. Помолился бы кто за нас.Персефонин домашний зверь, саблезубый крот,поднимает к звёздам подслеповатый глаз.Что он видит там? То же самое, что и мы,с тою разницей, что не строит гипотез, нетщится с дрожью связать бесплодную ткань зимыс облаками, стынущими в окне,и не верит, не верит, что мирозданье – верфьдля больших кораблей, предназначенных плыть во тьму.Пусть медведка, жужелица и червьхриплым хором осанну поют ему.Только наш лукавый, прелюбодейный родникому не прощает своих обид,возвращаясь рыть подземельный ход,уводящий в сумеречный Аид.

«И завёл бы дело, да негде взять капитала…»

И завёл бы дело, да негде взять капитала —сердце, правда, ещё шуршит, но душа устала,так и мается, ленится, ноет часами, аколь пожалуешься кому – никакой pea…Обратись, говорят, к психологу, к психиатру,не занудствуй, ты здесь не самый главный, зелена мать.У кого (завещал пророк) раздавлены ятра,не пускать его в церковь, и вообще изгнать.Но ведь после ветхого, возражаю, Новый,а потом Мухаммад со своей коровой —все учили чихать на земную участьи страдать, но зато просветляться, мучась.Вот и просвещайся, счастливчик. Нам быбезнадёжным вечером, под метельный войпоиграть в твои золотые ямбы,чтоб твердело небо над головой.Да откуда знать вам? Слов бессловесных орды —что овечье стадо, я б лучше решал кроссворды,пеленал детей, торговал бы красный товар,жизнь-копейку в залог предвечному отдавал.Так за чем же, любезнейший, дело стало?Сдвинем лодку с берега, не вдвоём, так втроём.Скрип уключин. Плеск вёсел. Душа устала.И Господь его знает, куда плывём.

«Как славно дышится-поётся!..»

Как славно дышится-поётся!Как поразителен закат!Не увлекайся – жизнь даётсяне навсегда, а напрокат.То присмиреем, то заропщем,запамятовав, что онадавно фальшивит в хоре общеми, очевидно, не нужнани громоносному Зевесу,ни Аполлону, ни зимехрустальноликой. Сквозь завесуметели тлеет на кормекораблика фонарь вечерний.Тупится чёрный карандаш.Сновидец светлый и плачевный,что ты потомкам передашь,когда плывёшь, плывёшь, гадая,сквозь формалин и креозотв края, где белка молодаяорех серебряный грызёт?

«Всё – грязь да кровь, всё – слишком ясно…»

Всё – грязь да кровь, всё – слишком ясно,но вот и проблеск, ибо святГосподь, решивший, что напраснопять тысяч лет тому назадкопил на похороны Енох.Туман сжимается плотнейна низменных и неизменныхравнинах родины моей,ползет лугами, бедолага,молчит и глохнет, сам не свой,по перелеску и оврагуиграет щучьей чешуёй —и от Смоленска до Урала,неслышный воздух серебря,где грозовая твердь орала,проходят дети сентября.Мы всё им, сумрачным, прощали,мы их учились пеленать.«Люблю тебя», «Петров, с вещами!»,«За сахаром не занимать!»«Прошу считать меня…», «Удачитебе», «Должно быть, он в людской».Вступают в город, что охваченсухой тоскою городской —той, о которой пел АрсенийТарковский, хром и нездоров,в глуши советских воскресенийбез свечек и колоколов —«Добавь копеечную марку»,«Попей водички», «Не отдам».По тупикам и тёмным паркам,дворам, тоннелям, площадямбредут, следов не оставляя —ни мокрой кисти, ни строки, —лишь небо дымное вбираяв свои огромные зрачки…

29 ЯНВАРЯ 2000 ГОДА

Вы просили меня написать, дорогая Н.?В окрестностях минус двадцать. Клавиатуракомпьютера запылилась. С промёрзших стенстекают мутные капли. По Реомюру,я имел в виду, так что в термометре ртутьблизка к замерзанию, к гибели, как говорится.Недавно я бросил пить. В результате трудно заснуть,но легко просыпаться. А к вечеру добрых тридцать.С потолочной балки, дрожа, свисает паучья нить.Жизнь в феврале, вообще говоря, похожана цитату из Бродского, которую некому оценить.Смотришь утром в зеркало – ну и рожа!Я бываю в городе раза четыре в год —без особых восторгов, по делам бумажными хозяйственным. Вы спрашивали, как насчётразвлечений? С этим у нас неважно —телевизор, конечно, имеется, но программ всегодве (третья ловится скверно, да иесли честно, то нет по ней толкового ничего —чуть не круглые сутки одни сериалы). Знаяо моём былом пристрастии к чтенью, женаиногда выписывает по почте две-трикниги, в основном мемуары. Допозднаскрипит жестяной петух на морозном ветре,в подполе крыса шуршит. Завести бы кроликов, какмой старинный дружок Пахомов, у них и блох нет,и безобидный нрав, но решений таких впопыхахпринимать не стоит. К тому же, боюсь, передохнут.Изредка я шепчу «Привет!» ледяной звезде.Как сказал бы чиновник, в рамках данной депешиследует упомянуть замёрзшее озеро, гделетом ловится окунь. Аз смраден, грешен.Как зека – овчарок, я слушаю лай дворняг.Страшный суд отложен, и музыка ухо режет.За рекою в город торопится товарняк,издавая то волчий вой, то чугунный скрежет.