Послания
вернуться

Кенжеев Бахыт Шкуруллаевич
Шрифт:

«Вечер страны кровав и лилов, ворон над ней раскрывает рот…»

Вечер страны кровав и лилов, ворон над ней раскрывает рот.По Ленинграду спешит господин Ювачёв с банкою шпрот,с хлебною карточкой, лох, с номером «Правды» в руке,будь у него котелок – то спешил бы домой в котелке,и рассмешил бы вас, и тоскою пронзил висок.Так господин Ювачёв долговяз, и дыряв у него носок.В клетчатый шарф спрятался он, в вытертый плед,жизнь, уверяет, фарс, а смерть так и вовсе бред,к чёрным светилам поворотясь тощим лицом,чаю с баранками, что ли, выпить перед концом…

«Старинный жанр прогулки городской…»

Старинный жанр прогулки городской,ямб пятистопный – белый, благородный,неспешный ритм шагов по мостовым…Давно уже, любовь моя, по нимне проходил курчавый Александр,ленивый Осип, Александр другой —но в точности как первый ветрогони алкоголик. Все они, в краяхнедостоверных, облачных, туманных,беседуют друг с другом, усмехаясь,когда бросают взгляд на землю нашу,где отжили, отмаялись, оставивв наследство нам вечерний переулокс кирпичным силуэтом колокольни,настырных голубей в прохладном парке,которых, коли помнишь, при Хрущевеотлавливали сотнями, сетямиособыми, с неведомой заразойсражаясь. Нынче в городе всё большеворон, не голубей, поди поймайеё, хитрюгу, с золотым колечкомв огромном клюве, да и крысы что-точрезмерно расплодились. Но затоне так суровы зимы, и веснаприходит раньше. Правда, во дворахещё чернеет снег, и резок ветер.Ты мёрзнешь? Не беда. Настанет май,откроются пруды, где можно лодкувзять напрокат, и всласть скользить, скользитьнад зарослями сонной элодеи…

«Ликовал, покидая родимый дом, восхищался, над златом чах…»

Ликовал, покидая родимый дом, восхищался, над златом чах,не терпел сластей, рифмовал с трудом, будто камень нёсна плечах,убеждался в том, что любовь – обман, тайком в носовой платокслёзы лил, и вдруг захотел роман написать в сорок тысяч строк,в сорок тысяч строк, триста тысяч слов, это ж прямо война и мир,прямо змей горыныч, семиголов, ты поди его прокорми, —и пошёл скандал, незадача, зачерствелый сухой паёк.Я, ей-богу, давно бы начал, да чернил в чернильнице йок,тех ли алых чернил, которыми тот подписывают договор…Пахнет газом, каркают вороны, на задворках полночный ворклад разыщет – а в четверть пятого затевает опять копать,перекапывать, перепрятывать, не даёт мне, гад, засыпать…Если свет начинался с молчания, с исцеления возложеньем рук,если б знал я свой срок заранее, если был бы искусствам друг —восторгался б любой безделице, ну и что, говорил бы, пускайжизнь моя не мычит, не телится, постирай её, прополоскай —кто-то корчится в муках творчества, беспокоен, подслеповат,и густеет ночь-заговорщица, и на радиоперехватвыходя, я дрожу от холода. Пуст мой эфир. До чего ж я влип.Только свежего снега легчайший хруст, только ангеладетский всхлип.

«Лгут пророки, мудрствуют ясновидцы…»

Лгут пророки, мудрствуют ясновидцы,хироманты и прочие рудознатцы.Если кто-то будущего боится,то они, как правило, и боятся.Смертный! перестань львом пустынным рыкать,изнывая утром в тоске острожнойпо грядущей ночи. Беду накликать,рот раззявив глупый, неосторожный,в наши дни, ей-ей, ничего не стоит,и в иные дни и в иные годы.Что тебя, пришибленный, беспокоит?Головная боль? Или огнь свободы?Не гоняй и ты по пустому блюдцуналивное яблочко – погляди, как,не оглядываясь, облака несутся,посмотри, как в дивных просторах дикихуспокоившись на высокой ноте,словно дура-мачеха их простила,спят, сопя, безропотные светила,никогда не слышавшие о Гёте.

«Есть нечто в механизме славы – какой-то липкий, как во сне…»

Есть нечто в механизме славы – какой-то липкий, как во снедефект, как будто для забавы в случайном поршне-шатунезапрограммировали как бы изгиб, а может быть, надлом,укромный, как змея под камнем. Томится нищий за углом,и вся машина ходит шатко, и повторяешь без конца —что слава! Яркая заплатка на ветхом свитере певца.Есть что-то в механизме смерти – а я механику учил, —то приподнимет, то завертит, то выбивается из сил,то долго жертву выбирает, то бьёт наотмашь, но в концеконцов всё чаще побеждает с ухмылкой кроткой на лице.И, отдыхая, смотрит в оба, а мы о прошлом не поём,лишь замираем возле гроба и тихо плачем о своём.А что до механизма страсти… но, впрочем, вру. На сто частейразорван, жалок и безвластен, от просветляющих страстейя так далёк! Должно быть, слишком устал. Печаль моя тесна.Бежит компьютерная мышка, вздыхает поздняя весна,и шевелит губами, точно неслышно шепчет мне «простиза жизнь, потерянную почту, монетку светлую в горсти…»

«Передо мною дурно переведенная „Тибетская книга мёртвых“…»

Передо мною дурно переведенная «Тибетская книга мёртвых»,а на улице ранние сумерки. Скоро дождь.Где отсырели буквы, где выцвели, где и вовсе стёрты.А сохранились – что толку. Смысла в них не найдёшьвсё равно. Мёртвые ведь, как правило, книг не пишут,не шевелятся, не безумствуют и не дышат,только во сне приходят, пытаясь нам втолковатьнечто, известное только им. Не скрипи, кровать,не слепи мне глаза, Венера, планета гневных,не шурши, мелкозубая мышка, в ночной норе.Хорошо монаху в горах подпевает евнух,хорошо просыпаться от холода на заре.Как говорил учитель, блажен обречённый голоду,и не скроется город, воздвигнутый на вершине холма.Где же моя вода, где мой хлеб, где голубое золотообморочных, запоздалых снов? Книга моя самазакрывается. Заблудиться, воскреснуть – долго ли.Вечерами на горное солнце смотреть легко.Слышишь, как беспризорный бронзовый колоколиздаёт единственный крик, разносящийся далеко-далеко?

«Как парашютные натянутые стропы…»

Как парашютные натянутые стропыгудят дороги западной Европы,а там – центральная: делянки, чаша с ядом,овраги, скрашенные диким виноградом,а там – восточная, арбуз с подгнившим низом…Одни винят татар, другие – коммунизм.Давно ли тихий Франц – изгоем в сбритых пейсах —скитался в пиниях и кирхах европейских,где не с кем переспать и спирта выпить не с кем?Ему бежать бы к нам, толстым и достоевским,где кляча рыжая бежит в предсмертном мыле —вот расписался бы, покуда не убили…

«Алеет яблоко, бессменная змея…»

Алеет яблоко, бессменная змеяспешит, безрукая, на яловую землю.Что Дюрер мне? Что делать, если яне знаю времени и смерти не приемлю?Я роюсь в памяти, мой хрупкий город горд,не вдохновением, а перебором нажитмой топкий опыт, скуден и нетвёрд.Где беглый снег, который ровно ляжетна улицы, ухмылки и углы?Так грешники в аду, угрюмы и голы,отводят в сторону сегодняшнюю чашуво имя завтрашней, но льётся серый свет —ни завтра нет, ни послезавтра нет,над ямою разносится воронийкрик, на корнях чернеет перегной,и только детский лепет постороннийдоносится с поверхности земной.