Послания
вернуться

Кенжеев Бахыт Шкуруллаевич
Шрифт:

«Ты хотел бы, как следует поразмыслив, завершить свои финансовые дела…»

Ты хотел бы, как следует поразмыслив,завершить свои финансовые делазавещанием в пользу простительныхбелошвеек из Гомеля или Орла,(ты берёшь неулыбчивую подругу под рукуи приказываешь – смотри наапрельский закат!), евангелических проповедниковв пригородах Твери,распоряжением в пользу нищих духом,которым в игольное, ах, ушконесравненно проще пройти, чем двугорбому.И вообще умирать легко.В арамейском (утраченном) оригинале Евангелия,ты знаешь, совсем не верблюд – канат.Наконец оживая, земная подруга разглядываетразрекламированный закат,переливающийся оранжевым, радостным, —то пурпур, то золото, то лимон —как тогда над Голгофою, осквернённым,небольшим и замусоренным холмомнепосредственно под городской стеною. Солдаты зевали.«Подай-ка воды». – «Чего?»Тихих женщин на скорбном зрелище было много,однако ребёнка – ни одного.Говори мне, тихая моя душеприказчица,о проголодавшихся серых снах,о кровоточащих дёснах, о водяных орехах и о морских камняхв мускулистых ладонях соотечественников,говори же, не мешкай – осталось такмало времени, что терять его – грех. В неуемной почве,в немолодых пластах(состоящих из гравия, фекалий дождевых червейи истлевшей жизни, как ни крути)я ещё не лежу, но уже, озираясь, перед сномначинаю невольно твердить – простисломанной ветке черешневой, не накормленному вовремяголубю, ангельской голытьбе,неизвестно кому, обречённому воздуху,сумасшедшей сверхновой, светлая, и тебе.

«Уйдёт, неласковая, сквозь долгую зевоту…»

Уйдёт, неласковая, сквозь долгую зевотудолдоня – музыке наперерез —перевранное пушкинское «что-томне грустно, бес»,и пораженческая страсть немытою гадалкойвоспламенит воображение, бубняо Лао-цзы, и друг лысеющий в тусовке жалкойчурается меня.И то – пора и мне мужать, рассматривать серьёзнопожитки собственные, в холщовый узелокувязанные в прихожей. Поздно, позднобузить, предчувствовать, раскаиваться. Видит Бог,что всяк, кичащийся иллюзией о даренебесном, о восторгах юных жён,неправ – ему, подобно псу, скворцу и прочей твари,предел от века положен.Не оттого ли спит, безвременною смертию наказан,казнен, в сырых сокольнических песках учитель бедный мой.Ах, как он удивлённо пел любовь и светлый разум,и утренние возвращения домой!А уж если пить, учил, то – повышая градус,схитрить, вильнуть – но только не уплачивая в срокунылым мытарем на скорбь, огонь и радостьисчисленный налог.

ВДАЛИ МЕРЦАЕТ ГОРОД ГАЛИЧ

Стихи мальчика Теодора

От автора

Мало кто ожидал от моего доброго знакомого, одиннадцатилетнего мальчика Теодора, что он внезапно увлечётся сочинением поэзии. С одной стороны, мальчик может целый день проваляться на диване с томиком Хармса, Асадова или Анненского. С другой стороны, сам он, по известным причинам психиатрического порядка, изъясняется с трудом, почти бессвязно, не умея – или не желая – сообщить окружающим своих безотчётных мыслей. Стихи мальчика Теодора значительно яснее, чем его прямая речь; надеюсь, что создаваемый им странноватый мир (где верная орфография соседствует с весьма приблизительным воспроизведением русских склонений и спряжений, а логика строится по своим, находящимся в иных измерениях, законам) достоин благосклонного внимания читателя.

«Я думаю, родина – это подснежник…»

Я думаю, родина – это подснежник.Она – не амбар, а базар.Густой подорожник, хрустящий валежник,Обиженный дворник Назар.Каховка, Каховка, родная маёвка,Горячая пицца, лети!Мы добрые люди, но наша винтовкаСтучит на запасном пути.Не зря же, ликуя, Семён и АнтипаБесплатно снимали штаныЗа летнюю музыку нового типаНа фронте гражданской войны!И всё-таки родина – это непросто.Она – тополиный листок,Сухой расстегай невысокого роста,Рассветного страха глоток.Она – комиссар мировому пожару,Она – молодой анекдотПро то, как целует Аврам свою Сару,И белку ласкает удод.

«Распушись, товарищ Пушкин!..»

Распушись, товарищ Пушкин!Не ленись, товарищ Ленин!Восставай, товарищ Сталин!Будь попроще, мистер Хер!Воскресай, товарищ Горький!Слишком долго ты в могилеСпал, и видел сны, быть может,Про распад СССР!Заливает баки Баков,Пикадором служит Быков,Расставляет буквы Буков,Много есть у нас друзей.Если все они возьмутсяЗа пеньковую верёвку,Несомненно, перетянутВсех бессовестных врагов!Чтоб охотиться на волка,Пете надобна двустволка,Пусть скорей берет со складаСвоё новое ружьё!Не броди, товарищ Бродский!А воспой свою отчизнуАкварелью, постным маслом,Загрунтованным холстом!Жизнь нуждается в подпорке,Сне, описке, оговорке,Тихо тешится оглаской,Ветром, голосом, звездой.Вот и место для Гефеста,Уверяет слесарь честный,Возводящий наковальнюНад осеннею водой.

«чем же могу я утешить латника…»

чем же могу я утешить латникапревращающегося в покойникараскрывающего окровавленный ротно ещё пронзительнее крик путникав чью спину вонзается нож разбойникау самых у городских ворот

«Спускается с горных отрогов…»

Спускается с горных отрогов,с цветущих памирских луговСергей Саваофович Богов,известный любимец богов.Он помнит синайские грозы,ребячьего мяса не ест,сжимает десницею – розу,а шуйцей – ржавеющий крест.Он тем, кто напрасно страдали,нелестно твердит: «Поделом!»Ремни его лёгких сандалийзавязаны смертным узлом.Всесильный пасхальный барашек!Покорны и ангел, и бесспасителю всех чебурашек,особому другу небес.И даже писатель бездымный,осадочных мастер пород,поёт ему дивные гимны,сердечные оды поёт.Пусть в мире, где грех непролазени мучима волком коза,сияют, как маленький лазер,его голубые глаза!

«то голосить то задыхаться…»

то голосить то задыхатьсяпереживать и плакать зряв приёмной вышней примелькатьсякак дождь в начале октябряну что ты буйствуешь романтикя денег с мёртвых не берукладя им в гроб конфетный фантикот мишек в липовом боруоткроем газ затеплим свечкиспроворим творческий уютодноэтажные овечкив небритом воздухе снуюти мы заласканные ложьючто светом – звёздный водоёмвпервые в жизни волю Божьюкак некий дар осознаём

«В те времена носили барды…»

В те времена носили бардыносы, чулки и бакенбарды,но Исаак и Эдуардне признавали бакенбард.Они, чужие в мире этом,где звери бьют друг друга в пах,предпочитали петь дуэтомдля говорящих черепах —тех самых, что шагали в ногуи с горьким криком «Облегчи!»наперебой молились Богув лубянской стиснутой ночи.В те времена большой идеиРоссией правили злодеино Эдухард и Исабаклюбили бешеных собак.Жевали истину в горошек,не знали, что Господь велик,на завтрак ели рыжих кошеки в чай крошили базилик.Интеллигент – не просто педик.Сорока спит, попав впросак,от злостной астмы умер Эдик,от пули помер Исаак.Но мы-то помним! Мы-то знаем!Нам суждена судьба иная!Как Афродитин сын Эней,мы просвещённей и умней,и, заедая пшённой кашейпрожжённый панцирь черепаший,на кровь прошедшую и грязьглядим, воркуя и смеясь.