Роберт сердился; он не хотел признаться себе, что отсрочка свидания не вызывала у него досады, оттого что все мысли и чувства его и без того уже были чрезмерно возбуждены от переизбытка впечатлений. Знакомство с Архивом и разговор с Перкингом, необычное шествие детей, встреча и прогулка с Анной, каменное око над порталом собора и живой паноптикум с фигурами святых — столько событий сразу в измеримый промежуток времени, все в несколько часов — с утра до полудня! Теперь, когда возбуждение медленно спадало, утомление взяло верх. Клочки и отрывки картин, образов, мыслей несвязно проносились в его голове, кровь стучала в висках. И хотя он видел из-под сощуренных век, как один трамвай остановился на другой стороне, он не двинулся с места. Вагон и люди расплывались, ускользали от взора, как игрушка выскальзывает из рук уставшего ребенка. Сон овладел им.

Когда он проснулся, то не сразу сообразил, где он находится; только постепенно до его сознания дошло, что он пребывает не в каком-нибудь мире грез и не дома, а в городе, куда его пригласили в качестве хрониста. Он испуганно вскочил. Солнце клонилось к горизонту. Старые женщины, сгорбленные, с опущенными головами, проходили мимо с лейками в руках. Когда он закурил сигарету, то они удивленно посмотрели на него. Взгляд его упал на записку Анны. Он взял записку и написал на обороте: "Жди меня. Я приду". Внизу, под словами, он вывел большое "Р" и точно так же обвел букву кружком в виде сердца.

Подгоняемый голодом, он быстро шагал к гостинице. Хозяин не упрекнул его за то, что он пропустил церемонию обеда. Роберт не отказал ему в желании возместить упущенное за ужином, хотя он предпочел бы без всякой торжественности скромно поесть у себя в комнате. Когда он вошел в помещение столовой, в которой и на этот раз не было ни единого гостя, старая Мильта уже накрывала на стол. Она встретила его потоком непонятных слов, выражая радость по поводу его появления. Потом встала перед ним и, кивнув на прибор, подняла вверх один палец, потом два и ждала, вопросительно глядя на него. Когда Роберт дал понять, что достаточно одного прибора, служанка разочарованно покачала головой.

Потерянный вечер, думал Роберт. Ведь Анна могла бы сейчас быть с ним, здесь. Как было бы чудесно. Видимо, тут ждали, что он приведет с собой гостя. А он даже адреса ее не знал. Пока сервировали стол, он осведомился у хозяина, не спрашивал ли кто его за это время, и получил отрицательный ответ.

Он попросил вторую бутылку вина. В промежутке между сменой блюд он, чтобы заполнить чем-то паузу, внес запись в книгу для гостей. Потом начал писать письмо матери. Элизабет тоже скоро должна получить весточку от него. Ему казалось, что прошло уже несколько дней, как уехал из дома. Но он хорошо знал это чувство, которое всегда, когда уезжаешь, возникает именно в первые дни из-за обилия новых впечатлений и особой обостренности восприятия. Поднявшись к себе в комнату, он попробовал записать кое-какие свои наблюдения о городе. Потом долго лежал в постели без сна. Ему досадно было сознавать, что он так оконфузился в соборе; в каком смешном виде выставил он себя, возложив, словно дар, чулки и туфли Анны к ногам полунагой Магдалины! Только теперь до него дошло что все эти князья, апостолы и святые заступники, которых он принял за статуи, смотрели глазами живых людей, наблюдали за ним. Ведь они могли счесть его за дурака. Расхаживать по залу культового здания с дамскими чулками и туфлями на "шпильках"! Не знать, что там как раз состоялся час упражнений, в которых вполне могла принимать участие и Анна.

Благодаря своему особому положению служащего городской Префектуры он, должно быть, был освобожден от всякого рода часов упражнений, из которых, по всей видимости, складывалась повседневная жизнь подавляющей части местного населения. Случай в соборе и для частного лица был малоприятен. А уж для должностного лица это было просто постыдно. Как он осрамил себя! Его мучило, что своим поведением, которое теперь не исправить, он в первые же часы своего пребывания в этом городе уронил звание архивариуса в общественном мнении. Ведь это, без сомнения, выплывет в скором времени на поверхность, пойдут разговоры, и все узнают, кто был этот незнакомец в культовом здании.

Правда, на другой день, после ночного сна неприятное чувство в душе несколько изгладилось, и он уже без ужаса вспоминал о вчерашнем происшествии. Теперь уже не казалось, что тайна его отношений с Анной раскрылась и что сам случай этот повредил его деятельности как архивариуса. Если бы потребовались разъяснения, он бы нашел, как оправдаться, чтобы это выглядело убедительно, сказал бы, к примеру, что чулки и туфли подобрал на площади у фонтана и отнес их в ближайший собор, сочтя, что они принадлежат какой-нибудь из девушек, участвующей там в упражнениях. Такое объяснение выглядело бы вполне правдоподобно. Но пока что никто не требовал от него никаких разъяснений, и это избавляло его от необходимости прибегать к стыдливым уверткам и тем самым затемнять истинное положение вещей.

Первую половину дня он провел в Архиве. Осмотрелся в помещениях, расположился с бумагами за письменным столом, еще раз оглядел комнату в противоположном крыле, предоставленную ему в личное пользование. В убранстве ее не было никаких излишеств; в ней стояли: стол, диван-кровать, несколько небольших кресел, шкафы, умывальник, книжный стеллаж — словом, все самое необходимое. Мысль о переселении сюда все более и более занимала его. Затем он принялся просматривать картотеку, но поначалу мало что понял из записей, отсылок и шифров. Ему казалось, что он едва ли когда-нибудь сможет составить представление о принципах организации и расположении всего этого обширного собрания материалов. Он чувствовал себя в новом мире еще неуверенно или — вернее сказать — бесприютно.

Почтенные ассистенты в соседних помещениях при его появлении замыкались в себе, как будто боялись, что их потревожат, правда, их холодная отстраненность была иной, чем у Кателя. Со старым Перкингом он перекидывался время от времени двумя-тремя фразами, серьезный же разговор не завязывался. Когда он утром входил в здание Архива, ему казалось, что он не вынесет этих долгих часов, что отделяли его от встречи с Анной, но, к своему удивлению, даже не заметил, как протекло время до полудня; один из посыльных юношей вовремя напомнил ему об обеде, сказав, что еда для господина архивариуса уже доставлена сюда из гостиницы. Обрадованный, Роберт поблагодарил юношу за старание и попросил принести еду прямо к нему в кабинет.