Отец углубился в документы о ходе процесса, говорил о трудностях определения вины при расторжении брака, сказал, что дело поначалу шло так великолепно, так по-человечески великодушно, ведь он старый искусный практик, но затем вступило в стадию ожесточения. Противная сторона стала угрожать оглаской нелицеприятных вещей, причем остается неясным, то ли адвокатская контора дала тому толчок, то ли сам профессор Мертенс, которого он раньше исключительно ценил как личность и считал безупречным врачом и хирургом, хотя тут, кажется, есть все же один пункт, темное место, некий щепетильный момент, который придется затронуть в качестве ответной меры, чтобы предотвратить возможный скандал.

Он полистал пожелтевшие бумаги и пробурчал что-то себе под нос.

Роберт заметил, что у Анны на лице проступила под пудрой чуть заметная краска смущения.

— Остается предположить, — сказал адвокат, — что профессор Мертенс произвел однажды какое-нибудь запрещенное вмешательство, при известных условиях, в самом тесном кругу, тогда, можеть быть…

Советник юстиции увидел, что Анна молча покачала головой.

— Должно что-то быть, что-то сомнительное у противной стороны, — упорствовал старик.

Тогда Анна сказала, что она знает только об одной операции, которой Хассо лучше бы не делал. Она даже не раз упрекала его за это.

— Ага, — оживился советник юстиции и приложил ладонь к своей мясистой ушной раковине.

— Это, — сказала Анна, — была та операция, благодаря которой Хассо спас мне когда-то жизнь, чтобы на мне жениться.

Роберт заметил, как отец отрицательно покачал головой и принялся играть серебряным карандашом, как бы показывая, что это несущественный момент.

— Воспаление слепой кишки, — продолжала Анна, глядя при этом на Роберта, — это была только побочная реакция моего тела. В действительности же было разбито сердце, что вылилось в смертельную болезнь. Об этом, правда, никто не догадывался. Тогда, — она перевела взгляд на отца Роберта, — я любила другого, господин советник юстиции, любила женатого мужчину, с ним, и только с ним, я желала бы соединиться, и он тогда тоже хотел быть только со мной. В этом напряжении вибрировал нескончаемый миг одного длинного года. Тот, другой, не чувствовал этого или не знал так, как знала я, ко всему прочему, я была совсем еще молода, стояла, что называется, на пороге жизни. Он даже долго не знал, что хирург женился на мне, равно как Хассо со своей стороны не мог знать, что вместе с этим надрезом, при помощи которого он выпустил гной, должна была зарубцеваться и моя душа. Но этот рубец, с которым началась жизнь с Хассо, постоянно расползался.

Отец Роберта, продолжая играть карандашом, сделал несколько жевательных движений, потом сказал, что с юридической точки зрения приведенные доводы мало что дают, тем более что для иска о разводе это потеряло силу за давностью лет. Душевные рубцы, мол, красивый образ, который он мог бы, пожалуй, взять в свой лексикон, но не осязаемый аргумент для практики. Он засмеялся довольным и добродушным смехом.

Роберт, наблюдая и слушая, стыдился за отца и так бы, кажется, и заткнул ему рот. Анна, упершись локтями в спинку кресла, рассматривала кончики своих пальцев, задумчиво перебирая ими. Муки прошлого, от которых страдал Роберт, казалось, не трогали ее. Она как будто пребывала в каком-то другом мире.

Советник юстиции перекладывал бумаги и мял при этом листы. Речь идет о том, возобновил он нить разговора, что противная сторона манипулирует смутными подозрениями относительно недостойного поведения в браке его клиентки, среди прочих фигурирует и имя Роберта.

— Я могу уйти, — резко сказал Роберт.

— Ни в коем случае, ни в коем случае, — потребовал отец, — мы же всегда находили общий язык.

— Как хочешь, — холодно сказал сын. Он упрямо, как мальчишка, смотрел в потолок.

Обращаясь к Анне, чей взгляд блуждал между отцом и сыном, советник юстиции сказал, что уже не раз намеревался объясниться со своим сыном. Ведь и для него существует такое понятие, как честь семьи. И потому именно, что его сын здесь совсем недавно, мысли его еще витают вокруг семьи и детей. Тем более необходимо оставить чистым фамильный герб. Процесс есть борьба, не иск. Вот что хотел он сказать.

Анна и Роберт переглянулись. Старик как будто произносил речь перед трибуналом мирового суда. Тайное согласие всех любящих придавало им силы.

Впутывать же своего сына, уверял советник, повысив голос, в это дело, которое он как адвокат охотно — впрочем, какое там охотно, — ведение которого он продолжает и сейчас расценивать как свое, — впутывать сюда своего сына означает не что иное, как закладывать мину против себя самого.

— И мой сын этого не сделает, — говорил старик чуть не плача. — Я оспариваю ваши утверждения, мои господа. Это заговор противной стороны, которая хочет принудить меня сложить с себя полномочия ввиду заинтересованности. Они желают отделаться от меня, поставить меня в положение ненужного здесь человека.