Шрифт:
— Садитесь.
— Сесть можно, — согласился Максим.
— В ногах правды нет, — добавил Сережка.
«Нет, всё знают, — решил Егор. — Но зачем же они пришли?»
И хозяин и гости сидели молча, разглядывали стены, висевшие на них давно знакомые фотографии и чувствовали себя очень неловко. Наконец Максим, глядя себе под ноги, спросил:
— Слушай, Егор, у тебя отпускное удостоверение есть? Или вообще какая-нибудь бумажка о том, что ты в отпуску?
Егор побледнел. По спине у него пробежали холодные мурашки, и все тело стало вдруг легким, невесомым и бессильным.
— Удостоверение?.. Есть у меня. А что?
— Я же говорил тебе, Максим! — обрадовался Сережка Тюпакин. — Говорил, что все это утка, вранье, а ты не верил… Тут, понимаешь. Егор, слух про тебя прошел, такой нехороший… В общем, ну его, и рассказывать не стоит. Одним словом, чепуха такая… Бабьи сплетни. Выдумать все можно…
Максим остановил его:
— Погоди, Сергей. — Он тихо, но категорически потребовал: — Покажи удостоверение.
— А зачем тебе?
— Просто так, ни за чем.
— Доставать далеко.
— Ну уж и далеко! Под землей, что ли?
— Не под землей. Покажу как-нибудь.
— Нет, ты сейчас покажи.
— А ты что за контроль нашелся, чтоб тебе документы показывать?
— Не контроль. Мы просто интересуемся с Сережкой, и всё.
— Сказал — не покажу, значит, не покажу.
— Да покажи ты ему эту бумажку, пусть отвяжется, — попросил Сережка. — Что ты, не знаешь Максима? До ночи будет приставать.
Егор молчал.
— Покажи! — настаивал Максим.
Егор отрицательно покачал головой.
— Значит, не покажешь? — сурово спросил Максим и поднялся со стула. — Последний раз говорю: покажи. Не покажешь?
— Покажем, когда потребуется.
— Ну и не надо! Не показывай, и просить никто больше не станет. Теперь нам все понятно. Нету у тебя никакого удостоверения, потому что ты дезертир! — Максим обернулся к Сергею: — Ты понимаешь, у него совести хватило — на комсомольском собрании передовиком прикидывался! А мы все слушали, развесили уши! Ишаки! Дураки! Пойдем, Сергей, пускай «Разлуку» играет дезертирская душа.
У Егора зашумело в ушах, до него словно издали донеслись слова Максима, хлесткие, как пастушеский кнут:
— За друзей нас больше не считай, дезертир поганый! И не здоровайся. А в избу-читальню и не подумай заходить— нет тебе там места! Придешь — с крыльца спустим! На улице встретишься — обходи за квартал. Иначе плохо тебе будет. Пойдем, Сергей, пускай «ударник» один отдыхает, а то мы еще сон его нарушим. Он же в отпуске, стараньем да ударными делами и отдых и почет заслужил…
Егор слушал-слушал Максима и вдруг взорвался. Он бросился к двери, ударом ноги открыл ее и, задыхаясь, закричал:
— Уходите! Проваливайте отсюда! К чертям! Чтоб духу вашего в избе не было!
— Не гони, сами уйдем. Звать будешь — никто не заглянет, — уже из сеней ответил Максим.
Громыхнув изо всей силы дверью, Егор бросился к столу, уронил на него голову и заплакал навзрыд.
НАСТОЯЩИЙ ДРУГ
— Машенька, ножку! Ножку!
Корова переступала.
— Зорюшка, отойди маленько. В сторонку, Зорюшка, в сторонку!
Зорюшка отходила.
Когда на участок пришла заведующая фермой Анна Кузьминична, Катя уже закончила уборку во всех станках.
Она сразу же заметила большую перемену в Анне Кузьминичне. Желая выразить ей свое сочувствие, Катя улучила минуту, когда вблизи никого не было, и сказала тихонько, так, чтобы слыхала только Анна Кузьминична:
— Тетя Анна, они… у нас остановились.
— Кто? — не поняв, спросила Анна Кузьминична.
— Да эти — из ремесленного, что у вас были.
— У вас? И ты… все знаешь?
— Ой, тетечка Анна, все знаю! От вас они прямо к нам ночевать попросились и все рассказали. Мне вас так жалко! Вы только не убивайтесь. А мама моя тоже об вас расстроилась. Мы даже плакали… — Незаметно для Анны Кузьминичны Катя смахнула слезу.
Анна Кузьминична уставилась куда-то в пространство невидящими глазами, потом встрепенулась, словно сбрасывая оцепенение, и горячо обняла Катю: