— Придется поглядеть вашего Егора, — сказал Костюков, снимая полушубок. — На побывку, говорят, приехал?

— На побывку, Иваныч, на побывку! — радостно улыбаясь, подтвердила Анна Кузьминична. — Ударник он там, в училище. Говорит, на Доске почета, всех в своей группе обогнал. Директор и дал ему отпуск. Вот какие дела, Иваныч!

— Хорошо, это очень хорошо. Просто радость для семьи, — оказал Костюков. — В таком случае еще раз поздравляю!

— Спасибо, спасибо, Иваныч!

Костюков сел на стул и улыбнулся:

— А ведь он, Егорка твой, Анна Кузьминична, — об этом вспомнить сейчас не обида, — не очень поворотливым парнишкой был. Он все больше насчет баяна старался. А теперь… два года не прошло — гляди, чего получилось!

— Что о прошлом вспоминать, — сказала Анна Кузьминична. — Разум-то у него какой был — совсем детский. Подрос малость — поумнел, другим стал.

— Так оно и должно быть, — вмешался в разговор дедушка Кузьма. — Не до седой бороды ходить человеку во младости. Цыплята, как говорят, и те растут.

— Да, это верно, — согласился Костюков. — Жизнь — она человека учит и направляет. Человек, бывает, малость оступится, а люди плечо ему подставят, поддержат — он и пойдет и пойдет. Да, глядишь, не только сам на ноги крепко встанет — и других начнет поддерживать. Вот и Егор, наверно, сейчас крепнет, силы набирается. Отцу-то написали?

— Написали, — ответила Анна Кузьминична. — И Егор написал, и я тоже. Разве можно о таком не написать? Получит письмо, порадуется с нами вместе.

— Да, — сказал дедушка Кузьма, ни к кому не обращаясь, — родители допрежь всего о своих детях думают. Хорошие дети радуют, а плохие… — Он не договорил и махнул рукой.

— Эх, Лукьян Иваныч, если бы ты знал, да кабы люди ведали, как я боялась за него, когда провожала в город! Ведь один он у меня. Да такой смирный, к тому же и в людях никогда еще не бывал. Снаряжала в дорогу — крепилась, а как одна осталась — в слезы. Заклюют его, думаю, там ребята. Они, верно, озорные — городские-то ребятишки… Ночью, бывало, и глаз не сомкну, подушка насквозь промокнет. А сколько, Иваныч, тебе от меня досталось, что послал Егора в ремесленное! Теперь-то, видать, спасибо придется сказать.

— Ну, за что же мне спасибо говорить! Делал, что нужно было, — ответил Костюков. — Хорошо, что парень за ремесло да за ученье крепко уцепился. Вот что главное. Глядишь, окончит ремесленное да к нам же в эмтээс приедет, в мастерской работать будет.

— Я уж и думать боюсь — может ли такое случиться!

Костюков вдруг хлопнул себя по лбу:

— Эх, заговорился я с вами и совсем забыл, что пришел-то я к вам по делу! Разговор у меня к вам серьезный. С полчаса назад звонил мне директор эмтээс. Из Чкалова приехала к ним бригада рабочих. Шефы. Приехали помочь отремонтировать инвентарь. А поместить людей негде. Общежитие занято. Вот директор и просит поставить на квартиры к колхозникам. Двух я хотел определить к вам. Что ты на это скажешь, Кузьминична?

Анна Кузьминична пожала плечами:

— А что мне сказать, Лукьян Иваныч? Люди места не просидят, только дома-то у нас почти все сутки никого не бывает. Ведь за ними убрать нужно, постирать, может… Как бы потом какой обиды не было.

— Погоди, Анна, — остановил ее дедушка Кузьма. — Не надо загадывать на худой конец. Никакой обиды не выйдет. Веди, Иваныч. Нужно людям место? Значит, и говорить больше нечего. А ты что, Анна, или со мной не согласна?

Анна Кузьминична возмущенно возразила:

— Да что вы, папаня? Откуда вы взяли, что я против? Даже слушать обидно! Будто я уж и не знаю какая. Я только одного хочу, чтобы все было хорошо. Если это нужно, пускай приходят и живут себе, сколько потребуется.

— А я еще добавлю, — не унимался старик, — чем богаты, тем и рады. Как сами будем, так и они.

Желая скорее закончить этот разговор, Костюков обратился к Анне Кузьминичне:

— Так какое будет окончательное слово, Кузьминична? Подумаете да посоветуетесь или сразу решите? Кормиться они будут в столовой эмтээс. А так вообще: изба у вас большая, маленьких ребятишек нет.

— Послушай, Лукьян Иваныч, похоже, что ты уговаривать меня начинаешь. А уговаривать-то как раз и нет надобности — все без уговора понятно. Думать тут нечего, обсуждения устраивать тоже ни к чему. Веди, и пусть живут. И все.

— Вот и я так считаю, — подтвердил дедушка Кузьма. — А что касается разных подробностей — так это не сейчас, а потом. Живые люди всегда могут меж собой договориться.

Широко распахнув дверь, вошел Егор со сбитой ка затылок фуражкой и в полушубке нараспашку. Увидев его, Анна Кузьминична всплеснула руками: