– Но ведь Изменение - это боль?
– тихо спросил Лакр.

– Да, - согласилась Гончая.
– Только я предпочитаю думать о ней, как о плате за то, что мне было даровано после. Достойной, надо сказать, плате, ведь в итоге я получила гораздо больше, чем могла рассчитывать. И Таррэн, кстати, тоже. В особенности, Тиль...

Владыка Темного Леса затаенно улыбнулся.

– Я получил то, на что и надеяться не смел.

– Значит, так было суждено, - спокойно отозвалась Белка.
– Значит, это судьба. И значит, тут не о чем жалеть. Мы с тобой все уже сказали друг другу. И обо всем договорились еще пятьсот лет назад. А жить прошлым или ненавидеть за сделанное - глупо. Особенно тогда, когда мы давно уже считаемся одной семьей.

Лакр с удивлением подметил подозрительные искры в глазах немолодого эльфа, но тот быстро отвернулся. Белка отвернулась тоже, рассеянно теребя шерсть на загривке перевертыша. Тот, в свою очередь, настороженно покосился на рыжего, но не сдвинулся с места, чтобы не спугнуть нечаянную ласку.

– Да, - неожиданно вздохнула Гончая.
– Если бы знать заранее, к чему нас это приведет... я вот, например, вчера даже не думала, что стану обладательницей трех десятков остроухих, готовых по первому слову идти за мной в огонь и воду. А поди ж ты, подкинули они мне задачку!

– Что собираешься с ними делать?
– осторожно поинтересовался ланниец.

– Да Торк знает! Как раз сижу и ломаю над этим голову.

– Если прикажешь, они уйдут?

– Не знаю, - буркнула Белка, недовольно нахохлившись.
– Клятва верности заставит их подчиниться, но ты сам подумай: куда им идти-то?

– Ну, домой. В семью, в Род...

– Где их непременно удавят?
– хмыкнула она.
– Ну спасибо, насоветовал... неужто не знаешь, какие у них там порядки? Да за покушение на Владыку их свои же сородичи живьем сожрут! Уши обрубят, язык отрежут, руки повыдергают, а потом проклянут и изгонят, как злостных нарушителей благословенных законов Изиара... чтоб он провалился! Тиль, между прочим, имеет полное право колесовать их на глазах у всего Леса, и никто слова поперек не скажет. Даже одобрят, если он в подробностях расскажет о своих приключениях. Но он, слава богам, этого не хочет. И лишних смертей во славу себя, любимого, давно уже не требует. Но тогда куда девать этих чудиков? К Светлым, где эти бедолаги на хрен никому не нужны? К людям? В подземелья к гномам?

Лакр вздохнул.

– Без понятия. Но думаю, что они сделали наилучший выбор из того, что имелся.

– Ну, конечно! А мне теперь эту кашу расхлебывать!

– Бел, да что тут такого? Тебе ж не привыкать: со Стражами ты много лет ходила в дозоры, Гончими управляла, с хмерами держишься на равных, эльфы тебя уважают... даже Охотники признают, что с тобой лучше не связываться! У тебя весь Проклятый Лес к ногтю прижат! Ни одна зверюга лишний раз не вякнет! Питоны издалека раскланиваются! Да с твоими способностями и рунами Подчинения ты лучше всех с ними управишься!

– А оно мне надо?
– сварливо осведомилась Белка.
– Сидеть с ними, как с детьми малыми, терпеливо объясняя и доказывая, что они не рабы? Учить их заново жить, потому что кое-кому вдруг показалось, что все уже закончилось, а единственное, что им осталось - это с честью выполнить свой долг и, по возможности, поскорее помереть, чтобы не осквернять наш мир своим присутствием? Скажи, мне это надо - вытаскивать их ямы тех, кто сам этого не хочет? Знаешь, сколько придется потратить на них времени и сил? Знаешь, как тяжело перебарывать тех, кто готов в любой момент закрыть глаза и упасть замертво? Кто решил, что уже мертв, и теперь только ждет повода позвать Ледяную Богиню? Нет? А знаешь, что будет, если я утром встану и велю им уйти?

Лакр неловко кашлянул.

– Догадываюсь...

– Они встанут и уйдут, рыжий! Но недалеко. До первой полянки. Где сядут на землю, сложат ручки и тихо помрут дней через десять, потому что у них не будет ни желания, ни воли, ни сил, чтобы встать и просто поесть! После чего счастливыми тенями вознесутся к своим остроухим богам и будут искренне считать, что искупили вину!

– Зато у тебя больше не будет проблем. Разве нет?

– У меня их не будет даже в том случае, если я выведу этих кроликов в чистое поле да зарублю к Торковой матери, чтоб не мучились. Но я этого не сделаю. И знаешь, почему?

– Почему?

– Потому что искупление - это не смерть, - сурово отрезала Белка.
– Не рабское послушание и не растительное существование, в котором тебя не заботит ничего, кроме желания угодить хозяину. Это не молчание в ожидании какой-нибудь команды. И не медленное угасание, в котором собственной смерти ждешь, как благословения небес. Нет, рыжий. Искупление - это работа. Тяжелая, нудная и очень долгая работа. Это осмысление, помогающее понять прежние ошибки. Готовность учиться новому. Смирение, смешанное с искренним желанием все исправить. И жизнь, наполненная новым смыслом. Жизнь, в которой не загибаются от тоски и самобичевания. В которой не терзаются прошлым и в которой очень стараются себя изменить. Сами. Изнутри. Без всяких рун и заклятий. Искупление - это жизнь, в которой ты каждый день помнишь о совершенной ошибке, но при этом делаешь все, чтобы больше никогда не повторилось то, чему ты когда-то не сумел воспрепятствовать. Именно в этом - настоящее Изменение. Правда, Тиль?

Тирриниэль быстро кивнул.

– Конечно. В свое время мне пришлось оказаться на грани, чтобы это понять.

– Зато ты сделал все сам. А эти хорьки хотят достичь просветления чужими усилиями. Получить прощение, не ударив палец о палец! Соображаешь, в чем разница? Так зачем мне им помогать? Зачем куда-то тащить, если они сами этого не желают и всякий раз клонятся туда, куда ветер подует? Для чего стараться, если они просто будут выполнять то, что я скажу, но ни на шаг не приблизятся к настоящему пониманию?