Возможно, здесь

проявляется некое

своеобразное угрызение

рудиментарных остатков совести,

которое почему-то

подлейшим образом

направляется

опять же таки

против жертвы изначальной подлости,

видимо, напоминающей им

о совершенном злодеянии.

С новыми русскими пришли и новые подлые. Я не имею в виду первую волну лавочников с толстыми золотыми цепями, толстыми бычьими шеями, бараньими глазами и соответствующими манерами. Просто среди прочих других появился и такой новый, хоть и древний как мир, тип карьеристов и эгоистов, оппортунистов-перевертышей и спекулянтов совестью. (Новые времена — новые гады). Это порой весьма-таки изысканные, воспитанные, начитанные, интеллигентные, элегантные, спортивные и симпатичные ребята, весьма ловко прикрывающиеся видимостью доброты, доброжелательства и даже альтруизма, конечно, за чужой, часто государственный, счет, а если даже и за свой (весьма мизерный, конечно), то обязательно публично и громогласно. Порой их очень трудно раскусить. А раскусишь — становится тошно, грустно и жалко… Ведь могли бы в принципе выйти в Люди…

Наше Великое, наше Высокое Время -

настолько малое и низкое,

что даже просто неделание подлости -

это уже чуть ли не подвиг и благодеяние…

Еще дедушка Ленин, а до него и древние

мыслители возмущались

вездесущими тремя «П» — подлейшим

приемом полемики — приписывать

оппоненту то, что он и не помышлял говорить/

писать и пр., а затем

блестяще и уничижительно «громить»

и «разоблачать» его.

В отношении других людей я стараюсь поступать, как завещали древние мудрецы, т. е. так, как я хотел бы, чтобы и они поступали по отношению ко мне, т. е. прежде всего, исходно, априорно и исключительно доброжелательно. Только хрен кто так поступает… Впрочем, это уже их проблемы…

Скряга злобно-завистливо

считает щедрых, то есть добрых людей

расточительными дурачками.

Перекос-перенос-понос понятий…

К извечному пресловутому расхожему расейскому «Воруют-с…» смело можно добавить также «И врут-с…». Ведь каждый высший чиновник на своём уровне, получая лживую, искажённую, часто приукрашенную информацию от своих подчинённых с низших звеньев, вольно или невольно сам врёт дальше своему ещё более высокому начальству и далее уже всей своей и мировой общественности. А истинное положение вещей потом вдруг «неожиданно», но неизбежно выявляется и проявляется в результате и в виде всё новых всевозможных ляпсусов, провалов, пожаров и других далеко не всегда стихийных бедствий и несчастий.

Почему всегда говорят, что тот или иной человек

показал-де своё истинное лицо,

только тогда, когда он сделает что-то плохое?

Давно замечено, что плохое мнение о своих ближних люди в основном воспринимают и впитывают более охотно, с большей готовностью, чем хорошее… Бывает, например, так, что какая-то мерзость сделает тебе какую-то мерзость и тут же, чтобы как-то по-своему мерзко оправдать свою собственную мерзость, начинает говорить о тебе мерзости какой-то другой мерзости, которая тут же весьма охотно, даже восторженно проникается к тебе такой же, а то порой ещё и большей мерзостью. Через определённое время первая мерзость как бы «прощает» тебе свою же мерзость (что, конечно, не значит, что ты прощаешь ей её мерзость) и даже начинает как бы искать с тобой примирения или сближения, что ли, что совсем нельзя сказать о второй мерзости, мерзко продолжающей мерзко по какой-то мерзкой инерции относиться к тебе с прежней воспринятой, как бы переданной по некоей мерзкой эстафете мерзостью.

Эх, люди…

Берегитесь робких,

рабски преданных натур.

Как правило, в них дремлют

жестокие деспоты…

Конечно, мне не наплевать на человечество. Но человечество — это абстракция, нечто не конкретное. Что я хочу сказать — это то, что я хочу стараться делать добро, пусть малейшее, пусть ничтожное — хотя бы одному, пусть малейшему и даже ничтожному существу. Вызвать у человека, большого или маленького, улыбку — искреннюю, радостную, благожелательную, добрую и веселую — лично мне большего счастья и не надо.

Лучше всего об обещаниях помнят те, кому они даются.

По моему глубокому убеждению, уровень и степень справедливости, мудрости и доброты любого общества определяется, прежде всего, уровнем и характером отношения людей к старикам, нашим личным и коллективным родителям.