У соседа справа тоже был тайник – специальная яма, обложенная кирпичом. Осенью ее засыпали землей, хоронили вещи заживо, весной выкапывали полусгнившие трупики чайников и электроплиток. Олейниковы возили с собой подушки и чашки из Москвы и обратно каждые выходные. И кочевые тюки с вещами так и стояли у них целое лето в квартире.

Я не могла объяснить смирение поколения родителей перед дикими реалиями этого быта иначе, чем проявлением коллективного бессознательного. То есть бессознательного стремления к коллективу. Здесь надо было знать, как зовут соседскую собаку, восхищаться ранним урожаем огурцов, поддерживать разговоры о мульчировании. И каждое утро махать соседу лопатой: доброе утро, Василий Петрович! Тот самый, похоронных дел мастер, эксгумировавший вчера свой летний скарб. Василий Петрович смотрел на меня и одергивал пышные семейный трусы.

– Ты Ленка, Борисовых дочка?

– Я Алена, – отвечала я в тысячный раз. А разве кто-то еще мог за год родиться и вырасти на этом участке?

– Сегодня Петька мой приедет! Развелся зимой, вот такой парень!

Петька приезжал к вечеру, жег в костре шашлыки, опускал тонированные стекла своей «десятки» и врубал сабвуфер на полную мощность. Вековые ели тряслись от возмущения.

– Эй, Ленка, иди к нам, выпей!

Мама толкала меня в спину:

– Иди, иди, с ребятами потусуйся.

– Не пойду!

– Вон, Светка уже с ними сидит.

– Тем более не пойду.

– Между первой и второй перерывчик небольшой! – кричал Петька, проливая водку в костер. Я убегала в дом…

Никогда не была сторонницей рублевских трехметровых заборов, за которыми пряталась Волкова, но и хлипкий штакетник, легко проминавшийся под нажимом коллектива, меня тоже не устраивал. Изящные кованые решетки, цветущая изгородь, пейзане, соблюдающие священное право privacy, собаки, чуткие к запаху чужой свободы, простота европейской глубинки – вот золотая середина, недостижимая в средней полосе, зоне крайностей.

На даче у меня начиналась клаустрофобия – мне хотелось в большой мир, не ограниченный штакетником и не сходящий с ума от ограниченности сельского быта. Вечером я садилась на крыльцо, вся в комариных укусах, покрытая земляной пыльцой, смотрела на линию высоковольток, убегающих все дальше от Москвы, и старалась вспомнить, что где-то есть другая жизнь… Но за седой махрой вековых елей не разглядеть было ни верхушки мачт в Каннском порту, ни Биг-Бена, ни стада африканских слонов, среди которых бродил сейчас в Йоханнесбурге охотник за сокровищами Александр Канторович.

Шланг, возмущенный своим бессилием по поводу того, что воду опять отключили, а мы так и не успели полить клубнику, издал предсмертный хрип и затих.

– Про ваших пишут, посмотри, какое безобразие! – Мама протягивала мне газету «Светские скандалы». «Телеведущая Анастасия Ведерникова арестована в Ницце!

Читайте эксклюзивный репортаж на 3-й странице!»

– Откуда у тебя эта гадость, мам?

– Света Олейникова дала.

Вот еще одна причина, по которой мне хотелось быстрее убраться отсюда.

Родители были уверены, что мы просто поссорились.

– Это у нас такая сублимация. Мы с тобой друг другу вместо мужа, – сказала однажды Светка.

– Думаешь, когда мы выйдем замуж, все изменится?

– Уверена. Потому что замужняя подруга – это мертвая подруга.

– А мы мужей подружим.

– Ага! Мужиков, что ли, не знаешь? Если будут дружить, то против нас.

Я была уверена, что этого никогда не произойдет. Что нет такой силы, которая могла бы разлепить нас, склеенных, повязанных такой степенью откровенности и доверия, что любое в запале брошенное жестокое слово билось под ложечкой и выкатывалось приступом тошноты из горла. Несколько раз мы ссорились по-крупному. Она возмущалась: «Ты кому жалуешься, мне? А не думаешь, что у меня, может, все еще хуже?» И я сразу ощущала себя оставленной, никому не нужной, с холодными кончиками пальцев, без сил сопротивляться жизни, но потом мы мирились, и кровообращение восстанавливалось.

На этот раз умерло. Разрыв проходил по самой верхней точке, в чакре жизненных ценностей – мою мечту она приравняла к желанию потреблять.

После того как мы разрезали друг другу вены, из них еще долго хлестало. Единственное, что могло заткнуть эту рану, – любовь. Но с Сашей ничего не было понятно. Если бы я была не одна, потеря подруги не стала бы такой катастрофой.

В этом и состоит гиперответственность женской дружбы – она растет как союз против мужского предательства, как способ противостоять саморазрушению, как замена второй половине. И потому выход из союза так наказуем и бесповоротен. Олейникова оставила меня в тот момент, когда меня уволили и бросили. То, что я смогла простить Канторовичу, никогда не будет забыто ей. Прощено – может быть, но не забыто. Предавшая подруга – мертвая подруга. Подруга наоборот… Ладно, чтобы не использовать циничный олейниковский жаргон, пусть будет ампутированная. На соседней даче жила ампутированная подруга.

Надо быстрее отсюда уехать. От бывших подруг следует держатся на максимальном расстоянии. Как только рвется нить, за которую мы тащим друг друга к счастью – я добегу первая и дотяну тебя, – мы становимся соперницами. А может, женская дружба всегда соперничество? Оно дремлет до поры, не проявляется, пока всем одинаково плохо. Может, поэтому даже хорошая женская дружба теряет смысл после замужества – другие появляются соперницы. Идеальная дружба, которой не бывает – втащить подружку на гору супружеского счастья. Соперничество в крайней форме – сидеть и плеваться с этой горы. Я боролась с этим гадким чувством, со страхом, что Олейникова добежит первая, сядет на вершине и ее ненависть помешает мне двигаться в гору. Или она будет злорадствовать – смотри, то, что мы хотели сделать вдвоем, смогла я одна! А ты иди, иди отсюда, и – раз! – острым каблуком по окровавленным пальцам… Катись, катись с горы…