– Ир, я понимаю. Не хочешь – не будем касаться. Я понимаю, как у тебя болит.

– Что у меня болит?! Ты думаешь, я денег, что ли, с ними не поделила? Если бы! Меня просто сорвало. Можно было открутить, но я не стала. Я четыре года двигала журнал, собой кормила все эти идиотские проекты. Ты у Мишки разбаловалась, даже не понимаешь, что такое каждый день мимикрировать. Делать вид, что я знаю букв меньше, чем Волкова. Она же у меня научилась этим словам – культовый проект, стратегия, концепция. Я когда в журнал пришла, они из Интернета тексты качали и ставили. Даже не переписывали. И редакцию снимали – Островскую, Наташу Артюхову – макияж показывали на них, понимаешь, на этих рожах? Теперь Волкова считает, что она может любого журналиста заменить.

– Почему?

– Потому что эти люди считают, что, если у них бабло, ты дура, а если у тебя – то дуры они. Тот, кто на них работает, – дуры по определению, понимаешь? Сами-то они про себя все знают.

Я услышала, как Ирка затягивается. Что-то я не помнила, чтобы она курила.

– У них круче крема для ног вообще в журнале рекламы не было. Я ушла – сто сорок полос рекламы, ясно? Диор, Шанель, Клиник, Шисейдо стоят. А успеха не прощают, это надо было понимать мне.

Она замолчала. Я поспешила на помощь:

– Ир, не переживай, все образуется.

Она меня не слушала.

– Всем работала. Редактором, издателем, маркетингом, пиаром, директором по рекламе. И корректором, если надо, и статьи писала. Все свои контакты подтянула, Мишкиных друзей напрягала. Там же набрали дур, которые шмотками меряются. Лейнс, Василенко – они же идиотки! Ты спроси, у кого из них профессия есть.

Я услышала, как щелкнула зажигалка.

– Я не могла ни одного человека нормального взять – только тебя как-то удалось, не знаю даже, почему. Они же денег не хотят нормальных платить, берут кого подешевле. И последнее слово за Волковой, Аня должна решить – нравится ей девочка или нет.

Я сочувственно молчала, окуривая трубку сигаретным дымом, чтобы не заразиться ее ядовитым сарказмом. Мне же еще там работать.

– Какое количество бабского дерьма я съела, ты не представляешь! Любая девочка через месяц понимает, что здесь система личной преданности. И становится собачкой Волковой или Затуловской, начинает бегать жаловаться.

– Слушай, как же вы столько лет работали?

– Это давно зрело. Терпела, делала вид, что шмотки, SPA, Милан – это мой предел. Ездила с ними на шопинг. Я Волковой всегда говорила – покупай черное. Нет, она же ворона, хватает блестящее. Кавалли у нее – культовый дизайнер, ха! Я с ними в качестве толмача ездила. Они по-английски вообще не понимают, я им меню вслух читала.

Мне становилось не по себе. В последние недели розовый Барби-мир, казавшийся мне всегда, впрочем, притворно карамельным, рушился на глазах, обнаруживая гнилые провалы и целлюлитные залежи старых обид, противоречий, ненависти.

– А зачем ты тогда все это терпела, если такой кошмар?

И меня еще втянула – подумала я, но не сказала. Не надо добавлять Ирке проблем. И обманывать саму себя – решение сбежать из газеты я принимала сама.

– Знаешь, азарт был. Журнал хороший сделать. Аня меня за это место и подвесила. Я хотела чтобы русский, но качественный. Чтобы наравне с брендами стал.

– Как «Вог»?

– Ну, как «Вог» невозможно, понятно. Там фотографии какие, бюджет огромный. За границей все снимается, у нас так никто не может в принципе. Русский гламур – это миф для народа. Все эти «Вог», «Базар», «Эль» – это же корпункты в стране третьего мира…

Я вспомнила разговор с Красновой про кадровые перестановки в «Базаре».

– Может быть, тебе все-таки в бренд пойти?

– Бренды – заложники формата. А здесь свободы больше. Я хотела сделать красивый и умный журнал. Чтобы и реклама, и читать можно было. А они превратили журнал в контору. В 9.30 на работу, и пропуск электронный отмечает время. А потом Затуловская медитирует над сводками – кто да во сколько.

– Правда?

Я ужаснулась.

– А ты что, не в курсе? И зарплату снимает. В «Вог» люди тоже приходят к 9.30, но там хотя бы понятно, за что убиваться – деньги, статус. Поработаешь 10 лет, потом будешь воспоминания писать «про мои встречи с Прада».

Из ее голоса ушла ярость, и теперь я слышала только усталость и разочарование.

– Знаешь, я хороший редактор глянца. Таких людей в Москве найдется ну шесть, ну, может, десять человек. И я это люблю, несмотря на все наше дерьмо – и шмотки люблю, и моду, картинки. И то, что они толстые такие, гладкие получаются. Когда берешь журнал свеженький – только что из типографии, и знаешь, каким трудом все это слеплено, а он такой нарядный, роскошный…

– Понимаю.

Я сама на это подсела. Это получалось чудесным образом – буквы находили свои места среди картинок, картинки выстраивались в композиции, разрозненные файлы складывались в журнал. Мы создавали гармонию из первоначального хаоса, делали красоту из ничего – бумага, типографская краска, много фантазии, чуть-чуть интеллекта, коробки с обувью, мешки с одеждой, фотошоп, шрифты – и получалась сказка. Мы творили новую реальность – лучше той, что была на самом деле.

– Слушай, как там у вас дела? – Ирка задала свой главный вопрос. – Что слышно?