Теперь это придется делать мне – писать слова редактора. А потом отвечать за все, что я тут напридумываю.

За Иркиным столом я сидела уже семь дней. Не хотела переезжать, но Аня настояла. И теперь я смотрела на свой опустевший стол, находившийся через проход, четко ощущая водораздел – до и после.

В офисе было тихо – компьютеры дружелюбно помалкивали. Ночью, без людей, наше глянцевое пространство становилось тихим и уютным. Барометр эмоций успокаивался на отметке «штиль». Это как на море – еще пару часов после захода солнца по пляжу гуляют звуки – детский визг, удары мяча о волейбольную сетку, рычание водных мотоциклов, потом все стихает, и слышно только ровное дыхание прибоя. Прибой в данном случае имитировал включенный принтер – его мягкое жужжание нельзя было различить в дневной какофонии, зато вечером, когда все уходили, этот звук становился основным фоном.

Пора его усыпить. Принтер немного поворчал, мигнул разноцветными кнопочками и отрубился.

Я вышла в ночь. На стоянке – ни одной машины. Пятница, вечер – все нормальные люди уже отмечают конец недели. В моей прошлой, газетной жизни я не понимала, чем пятница хуже понедельника, и не разделяла этой офисной радости – Today is Friday! Но теперь я сама каждое утро вела борьбу с будильником, выклянчивая у него «ну еще хоть пять минут», и чтила субботу, как правоверный иудей. Ничего завтра не буду делать, даже к телефону подходить. Говорят, в Израиле нанимают специальных людей, из числа русских эмигрантов, например, чтобы обеспечить себе тотальное ничегонеделание: люди воскресенья зажигают спички людям субботы, снимают телефонные трубки, нажимают кнопки лифта. Жаль, что у нас нет такой службы – чтобы обеспечить на два дня полный ступор офисным страдальцам.

Сегодня у Светки был день рождения, на который я безнадежно опаздывала. Подарок я, конечно, купить не успела. Пришлось порыться в красновском шкафу и набрать Олейниковой посылку счастья: увлажняющий крем Chanel, антицеллюлитное средство от Est'ee Lauder, карандаши Helena Rubinstein, тени ArtDeco, туш Guerlain и аромат от Givenchy «Ангел и демон». Шкафчик отдела красоты – наша домашняя аптечка, где можно найти дозу для любого мероприятия. Недостаток заключался в том, что на банках, как на лекарствах с пометкой «проконсультируйтесь у врача», стояла надпись «tester not for sale». Не забыть содрать! Хотя Олейникова все равно догадается и даже не обидится, наоборот. Светка была убежденным фанатиком косметики, хранила в кошельке дисконтные карточки всех магазинов, где торговали красотой, и зачитывала цены наизусть. Лучше, чем стихи в 7-м классе.

Когда я явилась, вечеринка вошла в третью, заключительную, стадию. Гости, пройдя через неловкость первых рюмок, добрались до той стадии расслабленности, когда могли легко предъявить миру свои истинные намерения. Олейникова, счастливая и пьяная, целовалась на диване с Ваней, женатым отцом двоих детей, с которым крутила роман уже года два. Еще две парочки танцевали, сплетясь в такую сложную конфигурацию, что смотреть на них было неловко. Остальные обсуждали что-то корпоративное за столом.

– Аленка, наконец-то!

Олейникова тянула ко мне руки, с трудом выпутываясь из Ваниных конечностей. Я вручила ей пакет с логотипом Gloss. Ваня, оставшийся не у дел, попытался разлучить Светку и пакет.

– Да подожди ты! Видишь, гламур в гости пришел! Налейте девушке!

Кодовое слово произвело впечатление. Ребята вперились в меня. Я никого не знала, и это усиливало неловкость, а от Светки сейчас нельзя было требовать церемонного представления участников. Да это и бесполезно – я страдала формой расстройства памяти, часто встречающейся среди жителей мегаполисов: никогда с первого раза не запоминаю имя. Излучаешь дружелюбие и симпатию, улыбаешься, говоришь себе – так, внимание! – и, как только называют имя – все, затемнение, звук выключается. А потом ты вынуждена вести беседу с человеком, пытаясь удержаться на местоимениях, и очень стыдно, если собеседник твое имя запомнил.

– Это Аленка, подруга моя школьная. Главный специалист по роскоши и гламуру!

– Угу, как Ксения Собчак, – услышала я за спиной женский голос.

– Так что вы здесь не очень-то, манагеры, ведите себя прилично! Алена девушка светская, напишет потом в своем журнале, если что, – продолжала Олейникова.

– Очень приятно, – я улыбнулась максимально широко, стараясь охватить присутствующих по кругу. Презентуя меня, подруга перестаралась, и я не хотела, чтобы возникла неловкость.

– А чем конкретно занимаетесь? – спросил бойкий юноша в костюме и голубой рубашке.

– В журнале глянцевом работаю. Называется Gloss.

– И почем опиум для народа? – оживился белобрысый парень в сером свитере. Белый, как мышь-альбинос.

Я проигнорировала вопрос. Про опиум – это не к нам. Мы не продаем веру, мы продаем мечты.

– Понятно. Модная тусовка, Максим Галкин, Боря Моисеев, – сказал Альбинос.

– Я вообще считаю, что все эти журналы на одно лицо. Я лично никаких не покупаю, – изрекла девица, сидевшая напротив меня. Короткая юбка, кофточка со стразами, выложенными в логотип D&G.

– Переключилась с Cosmopolitan на газету «Ведомости», Анциферова? – спросил юноша в голубом.

– Да, представь себе, Мирский! А ты, Колечка, до сих пор вырезаешь сиськи с обложки Men’s Health?

– Там не сиськи, а мужики на обложке, – парировал Мирский, обнаружив неплохое знание рынка мужского глянца. – Сиськи в журнале Maxim.

– Я Cosmo уже лет пять не покупаю, – проинформировала девушка лет тридцати двух, в полосатом костюме. – Для дурочек советы эти, эксперименты сексуальные.