— Значит, Кифа выиграл? — задумчиво хмыкнул Нерон. — Или нет? Симон ведь все-таки летал?

Он повернулся к появившемуся на балконе отцу Мартину.

— Что скажете, святой отец? Кто из них победил?

Отец Мартин поджал губы.

— Симон упал. Значит, он не всемогущ. Значит, он не Господь Бог.

— Бог не всегда бывает всемогущим, — не согласился Нерон, — особенно если Бог попал в тело человека. Митра не был всемогущ…

— И его распяли.

— Значит, по-вашему, Симона следует распять? — хмыкнул Нерон, — а Кифу — наградить?

Отец Мартин покачал головой.

— Кифа не одержал верха в споре. Ты же видел, что он читал заклинания. Он злонамеренно помешал Симону выиграть. Он тоже должен быть распят, — как убийца и разбойник.

Император прищурился.

— А вы ведь, святой отец, похоже, имеете свой интерес…

— Кифа знает больше, чем ему следует знать, — криво улыбнулся отец Мартин. — Церкви он больше не нужен.

Нерон покачал головой. Выглядеть беззаконным убийцей он, всем известный как митраист, не желал.

— Нет, святой отец, желания Папы кого-то устранить недостаточно, чтобы я приказал распять невиновного.

И тогда отец Мартин на мгновение ушел в себя и кивнул.

— Кифа виновен во множестве других преступлений. Уже то, что он предал своего духовного учителя…

— Это кого же? — насторожился Нерон.

— Был один грек, — уклончиво ответил отец Мартин, — двадцать восемь лет назад. Все учил, подобно Митре, не делать насилия без нужды… Его камнями забросали.

— И Кифа его предал?

Отец Мартин кивнул.

— Трижды отрекся. Свидетелей полно.

Нерон замер. Тройное отречение везде и всегда означало одно: полный и окончательный отказ. И трижды, словно от Сатаны, отречься от собственного Учителя, это был грех неискупимый.

— Но ведь это не преступление, — вздохнул он. — Подлость — да, трусость — да, мерзость перед Богом — да. Но не преступление.

Отец Мартин кивнул и наклонился к самому уху Нерона.

— Если только не знать, что в тех краях нашего Кифу звали на еврейский манер Каиафой [96] , — тихо произнес он.

Император открыл рот, да так и замер.

— Тот самый Каиафа?!

— Да, — распрямился отец Мартин. — В Палестине Кифу называли именно так.

Нерон стиснул зубы.

— Клянусь тем человеческим, что во мне осталось, предавший своего учителя, должен быть наказан!

— И второй — тоже, — ненавязчиво подал голос Мартин, — этот… Павел…. Он из той же кампании.

Кифу вместе с Павлом и Симоном привезли к месту жуткой и позорной казни в одной телеге — спиной к спине, в сопровождении эскорта всадников. Сбросили на землю, быстро уложили грядущего основателя Церкви на Т-образный крест, и тут же подъехал на черном жеребце Нерон.

— Не так, — остановил он солдат, — этого следует прибить вверх ногами.

— За что?! — выдохнул Кифа. — За что мне такой позор?!

— Вспомни, как трижды отрекся от своего учителя, и все поймешь, — отозвался нависающий сверху император. — Вспомнил?

Кифа похолодел и вывернул шею в сторону Павла. Соратника укладывали рядом.

— Это ты им сказал?

Тот мотнул головой, не отрывая исполненного ужаса взгляда от огромных гвоздей в руках палача.

— Так, я вижу, все готово, — произнес закрывающий собой солнце Нерон и повернулся к судье. — Ты какой приговор подготовил? Что там?

Кифа напрягся.

— У нас два уголовных преступления и одно — духовное, — отозвался судья.

— Ну-ка, покажи, — протянул руку Нерон.

Тот подал императору папирусный листок.

— Кастрата Кифу именуемого также Петром, читавшего заклинания, признать виновным в разбойном покушении на жизнь святого человека Симона.

Кифа попытался глотнуть, но горло мгновенно пересохло.

— Правильно, — сосредоточенно пробежал по строчкам глазами Нерон.

— Аскета Савла именуемого также Павлом, — на память продолжил судья, — читавшего заклинания, признать виновным в разбойном…

— Не надо, — поднял руку Нерон. — Он лишь подручный. Да, и день сегодня у евреев святой. Ты ведь еврей? — наклонился он над Павлом.