Она купила ее шесть месяцев назад, как только начала получать большие гонорары. Именно там она переводила дух от своей ужасной комедии. Никто не догадывался о существовании виллы, исключая, может быть, одного из продюсеров — человека, вместе с которым Лили инсценировала эту блестящую историю с египетским женихом. Через год после начала карьеры кинозвезды ей захотелось немного отдохнуть. Она решила исчезнуть, но так, чтобы все ощущали ее незримое присутствие: в общем, по старому рецепту Файи. И выбрала Венецию — опять-таки из-за Файи, в память о ее бегстве с австрийским банкиром. Но в путешествии Лили Шарми все было еще лживее, чем в любовных историях блондинки. Придумали восточного принца, роль которого взял на себя статист со смуглой кожей, в разгаре зимы зафрахтовали яхту. Все поверили — или хотели поверить — в эту басню, но вместо солнечного Египта Лили приехала в Лувесьен, и здесь, освободившись от макияжа и фотокамер, провела долгие недели одиночества.

В каком-то роде это было счастьем, поскольку Белая вилла располагалась в деревне, окруженная парком. Чтобы не вспоминать о Шармале, Лили отказалась от всех предложенных ей старинных зданий и предпочла им новую постройку, последний крик моды по уровню комфорта. Покрашенные в белый цвет стены из бетона, стальные перила, лаковые ширмы, раздвигающиеся от нажатия кнопки, — все это соответствовало тому образу, который она хотела создать: решительная, неприступная, современная и роковая женщина одновременно.

В глубине души Лили не могла не признавать, что вольноотпущенница была только бывшей рабыней, все так же мечтающей быть абсолютно преданной единственному существу. Это подчинение она часто изображала в своих последних фильмах. Но как совместить эту мечту с охотой, которую она начала и которая помогала ей теперь не сбиться с пути? Она боялась думать о том, что с ней произойдет, если она опустит оружие. Она представляла свое будущее как рекламу круизов, где ярко-белые пароходы уходили к таким же неопределенным, эфемерно радужным берегам. И уже поздно было об этом думать, поскольку игра подходила к концу.

Рядом с Лили, как бы угадывая ее мысли, занервничал кот Нарцисс. Не отрываясь от руля, она погладила его по спине, но он упорно корябал когтями подушки «Гиспано». Впрочем, последнее время он был невыносим. Годами сопровождая ее с образцовой верностью из меблированных комнат в отели, кот откровенно взбунтовался, в окружении роскоши вернувшись к своим капризам котенка. Как и Файя, он предпочитал всякую искусственность и не успокаивался, пока не принимал позу сфинкса в свете софитов или с удивительной живостью не приводил в беспорядок атласные покрывала в комнате своей хозяйки. Он не выносил Белой виллы, — возможно, то же чувство испытывала бы к ней и Файя.

Показалась длинная аллея, в конце которой виднелась ограда виллы. Лили взглянула в зеркало заднего вида: голубая машина исчезла — еще один побежденный ею мужчина. Лили остановила машину и отворила ворота. От земли поднимались любимые ею запахи гладиолусов и маргариток, смешанные с ароматами спеющих груш, что навевало мысли о конфитюре. Они уносили ее в далекое лето Шармаля и еще дальше — в те туманные времена детства, когда она еще не была знакома с Файей…

Этим вечером Белая вилла не принесет успокоения — у нее назначено свидание с Вентру. Он позвонил этим утром в киностудию. Когда ей сказали, кто вызывает ее к телефону, Лили не дрогнула. Прекрасное безразличие так подходило ее образу. Однако она могла ликовать: месяцами она пестовала свою месть, месяцами вынашивала план, которому следовала этап за этапом в ожидании того единственного момента, когда красивый, богатый, могущественный Вентру будет просить встречи с ней. «На Белой вилле, — ответила она, — сегодня вечером. Это в Лувесьене. Вы не заблудитесь». Обращение на «вы», должно быть, обескуражило Вентру, потому что он продолжил: «В котором часу я могу приехать?» — «Не раньше девяти». — «Тогда лучше в Париже?» — «Нет, там. Точно в девять. Ни раньше, ни позже. У меня мало времени».

Она могла бы потянуть со встречей еще несколько дней, недель, почему бы и нет? Но игру нельзя было затягивать. Копировать Файю, проникнуться ее ролью до малейших деталей, ожесточиться в жизни, так же как и в фильмах, создавать образы фатальных и неуловимых созданий — все это уже было невыносимо. Теперь пробил час последнего сражения — Вентру будет здесь через двадцать минут. Ей надо поторопиться.

Перед тем как открыть дверь, Лили долго вдыхала запахи сада, словно прощаясь с ним.

Электричество в доме было проведено таким образом, что стоило повернуть ключ, и сразу зажигался свет в прихожей, в нефритовых вазах, освещавших лестницу, наконец, на втором этаже, в ее комнате, где царил трельяж. Все было на месте: драгоценный карандаш «Гипнотический Кисайель», которым она уточнит разрез своих глаз, — очень легкий зеленый оттенок, которым она пройдется по краю век, чтобы усилить иллюзию взгляда Файи, — и пудра из слоновой кости для кожи.

Лили придирчиво рассматривала себя в зеркале. Вблизи было видно, что она вовсе не Файя. «Однажды утром, — подумала она, — лицо выскользнет из-под слоя косметики, сопротивляясь всей науке макияжа, и проявятся те черты, которые расскажут о всей тяжести восхождения, страданиях содержанки, мучительной работе кинозвезды». Она устала от оранжерейной жизни, от всех своих ролей: Весталка с Ганга, Султанша Любви, Третья дочь раджи, Черная Принцесса, Белая Принцесса, — и так далее, пока не иссякнет ее красота. Ей надоела эта египетская мишура, в которую ее постоянно наряжали: нумидийские, нубийские, помпейские, карфагенские туники. С этой игрой тоже надо было кончать.

Лили окунула нос в пуховку для пудры и тщательно распылила ее, надела бледно-зеленое платье — любимый цвет Файи, задрапировала на бедрах, по моде, длинную полоску кисеи подходящего оттенка. Когда она выбирала жемчужное ожерелье в тон макияжа, Нарцисс начал плеваться.

— Ты не любишь этот дом, — прошептала Лили. — Но еще больше тебе не понравится мой посетитель… Вентру! Ты всегда терпеть его не мог. Как и я. Как и Файя, наверное…

Кот злобно посмотрел на нее и тут же, как обычно, быстро переменив настроение, подошел потереться о вышитый шелк. Она хотела его погладить, но он вдруг выгнулся и его шерсть встала дыбом.