— А зачем тебе передумывать? — спросила я.

— Нехорошо просто так не прийти…

— Можешь заказать кучу креветок, а если он окажется занудой, то больше с ним не встречаться.

— Тогда придется ехать поездом раньше. Или вообще ездить на автобусе.

— Или сделать пластическую операцию, чтобы он тебя не узнал. Тогда ты сможешь и дальше ездить в семь одиннадцать.

Мама сняла резиновые перчатки и задумчиво посмотрела в окно.

Интересно, что это за Никлас. Противный или клевый.

— Он довольно высокий. Темные волосы. Вьющиеся, — сказала мама, хотя ее никто и не спрашивал. Она все еще мечтательно смотрела в окно. Как будто там за окном летал ее Никлас.

— Хватит, — сказала я.

— И голос у него приятный.

Тогда я удивилась:

— Он что, поет? С гитарой и шляпой для денег?

— Нет, конечно! Но голос у него мелодичный.Звонкий, понимаешь?

— Звонкий? Вот такой?

И я стукнула ложкой о раковину, получилось звонко, но мама сказала, что я ничего не понимаю. Тогда я стала звонко размешивать ложечкой чай в чашке, так что он чуть не расплескался, но она покачала головой.

— Прекрати, Янис! — засмеялась мама, когда я стала проверять на звонкость тарелки и стаканы.

— Тихо! — крикнул Зак из нашей комнаты.

— Не рассказывай ему, — прошептала мама.

— Да тут и рассказывать нечего. Или есть?..

— Нет, правда, нет, — сказала мама, и лицо у нее поскучнело.

Я позвонила в дверь Глории. Звонок дребезжал, звонким этот звук было не назвать. Хорошо бы она открыла дверь, нам пора было идти. В четыре часа начало, а мы собирались прийти заранее. Глория хотела сначала покататься на карусели и автодроме. И вот теперь она не открывает.

Я приоткрыла почтовую щель и позвала ее.

— Это я, Янис! Открой!

Под дверью мяукал господин Аль.

— Иди, разбуди ее! Поскорее!

Тогда я, наконец, услышала шарканье тапок.

— Это я! Открой!

— Сегодня не могу…

Глория говорила хриплым голосом, а потом раскашлялась.

— Открывай!

Я знала, что не выдержу, если услышу, как шаркающие туфли удаляются по направлению к спальне.

— Ты не слышишь, что я говорю? — сердито крикнула она. — Сегодня у меня нет сил!

Она снова закашлялась, но потом все-таки подошла к двери и стала возиться с замком и цепочкой. Дверь открылась, совсем немного, но я успела вставить ногу в щель, чтобы Глория снова ее не захлопнула.

Лицо у нее было серое, а одета она была по-прежнему в белую сорочку и розовую кофту.

Я проскользнула внутрь, и господин Аль, по крайней мере, обрадовался, что я пришла. Он терся о мои ноги, как клубок шерсти, но на него у меня не было времени.

Глория снова легла в постель, повернувшись лицом к стене.

— Сегодня же последнее представление, — сказала я.

— Тебе надо одеться.

— Не выйдет. Я не хочу. Ты же слышишь!

И она снова закашлялась так, что кровать затряслась.

— Ты простыла ночью, — сказала я.

Она ничего не ответила, но все еще лежала спиной ко мне, и это можно было считать ответом.

— Ты хотела посмотреть на акробатов, — сказала я. — Они очень хорошо выступают.

Она тут же повернулась ко мне.

— Откуда ты знаешь?

— И карусель такая быстрая, и гривы у лошадей золотые…

— Ты уже была там? Без меня?

— Мама захотела, и я…

— Я болею! Оставь меня в покое. Пока.

— В какой одежде ты пойдешь?

— Я больше не собираюсь выходить из дома.

Она закрыла лицо руками.

— Почему он отрезал мою веревку? — плакала она.

— Найдем новую.

— Чтобы он и ее отрезал? Почему этот мальчишка ходит с ножом и все режет?

— Времени уже много, пора вставать!

— Я буду лежать. Я больше ничего не хочу.

Она повернулась на спину и уставилась в потолок. Не слышно было даже тиканья часов — Глория не любила часы — только глухой рев самолета вдалеке. Глория лежала совсем тихо, даже хриплого дыхания не слышалось. Я испугалась, что она задержала дыхание и решила не дышать, пока не задохнется.

— Но мы же решили, — повторяла я, как капризный ребенок.