Я думала, что Зак ответит. Они с Линусом должны были лучше видеть, как все происходило. Но они только переглядывались и переминались с ноги на ногу.

— Это один парень, его зовут Адидас, — сказала я.

— Вот как, — кивнул санитар. — И это один из вас?

Зак и Линус замотали головой так, что головы чуть не отвалились.

— Тогда поедем с нами, — сказал санитар и положил руку мне на плечо. — Тебе, кажется, тоже нужна перевязка.

По дороге в больницу я сидела рядом с шофером. Где-то позади, в салоне скорой, врачи занимались Глорией. Через окошко мне было видно, что они подключили шланги и что она дышит через какой-то пластиковый намордник. Глаза были закрыты.

— Она поправится? — спросила я, когда мы выехали на шоссе.

— Почти все поправляются, — сказал тот, кто сидел за рулем. — Это твоя бабушка?

— Это Глория, — сказала я.

— Ясно, — ответил он, посмотрев на меня. Затем он связался с больницей.

— Пожилая женщина, избита. Поступит через пятнадцать минут. И девочка, нужна перевязка.

— Он забрал ее сумку, — сказала я. — Этого он и хотел.

— Ты знаешь этого Адидаса.

Я кивнула.

— А тех двоих, что там стояли?

— Они пришли позже. Зак — мой брат, а второго зовут Линус. Он никогда не дерется. Он добрый.

— А ты, тебя как зовут?

Я, конечно, сказала. Это же не секрет.

В больнице мне сделали перевязку. Потом спросили, не позвать ли маму, но я попросила отвезти меня домой. Они позвонили домой, чтобы проверить, будет ли мама дома, когда я приеду.

Глория лежала на кровати в коридоре, все еще под капельницей. Жидкость была прозрачная, как вода, она капала из бутылки на подставке, текла по прозрачному шлангу, а потом попадала в кровь Глории. Игла была воткнута в тыльную сторону ладони. На лице виднелись царапуны, в волосах — грязь. На Глорию натянули больничную рубашку и укрыли одеялами. Пальто и платье свернули и положили под кровать. Глория просила рассказать, почему она оказалась в больнице.

Я рассказала о нападении, о том, как Адидас схватил ее сумку и убежал.

— Он и тебя избил? — беспокойно спросила Глория. Она попыталась протянуть руку к моей щеке, но обессилела на полпути. Рука снова упала на желтое больничное одеяло.

— Ничего страшного, — сказала я и сжала ее ладонь. Она была холодновата.

— Он забрал мою сумку, да?

— Да.

Она глубоко вздохнула, со свистом и хрипом.

— Там лежали фотографии, мамы и папы. Я всегда носила их с собой. Без них так пусто. Сейчас они нужны мне.

Глория заплакала. А я не могла объяснить, зачем такому, как Адидас, ее фотографии. Наверное, он ужасно разозлился, обнаружив в сумке одни карамельки и старые снимки. Наверное, он все это выбросил по пути.

Тогда я и решилась. Надо вернуть Глории фотографии. Адидасу это не сойдет с рук. Не всю жизнь ему над нами издеваться.

Настало время положить этому конец.

Разъезжать по нашему району в полицейской машине было немного странно. По дороге я все рассказала, даже о «Цирке Варьете», о том, что мы смотрели последнее представление и что Глория сначала была бодра, а потом, по дороге домой, вдруг устала.

Еще я рассказала все, что знала об Адидасе. Ничего хорошего о нем я даже вспомнить не могла.

— Мой брат считает, что он… нормальный… иногда, — сказала я. Больше ничего человеческого об Адидасе я не вспомнила. Ненависть наполняла меня до самых краев. То, что произошло, стало последней каплей. Ненависть бурлила и плескала через край. Три года я боялась этого гада — все время, что он жил в нашем районе.

— А ты не знаешь его адреса? — спросил полицейский, который сидел рядом со мной на заднем сиденье. — А его настоящее имя?

— Зак должен знать, — сказала я.

Так вышло, что домой я пришла в компании двух полицейских. Хотя мама, казалось, заметила только повязку на голове.

— Янис, милая моя!

Она обняла меня и вдруг сообразила, что пришла я не одна.

— Зак вернулся? — спросила я.

Мама покачала головой.

— Что случилось?

Я дала понять, что мы все должны пройти внутрь. Пусть лучше соседи не видят высоченных полицейских у нашей двери. Это что-то вроде инстинкта: не очень-то хочется появляться на людях вместе с полицейскими.

Мы сели за кухонный стол, и маме стали задавать вопросы о Заке, но она знала еще меньше, чем я.

— В школе, наверное, знают. У них должны быть адреса учеников.

В эту минуту хлопнула входная дверь. Увидев полицейских, Зак резко затормозил. Потом мне показалось, что он хочет сбежать. Но Зак, кажется, понял, что это дурацкая мысль.

— Сядь, Зак, — сказала мама. — Ты должен ответить кое на какие вопросы. Сейчас же.

Мне стало жаль брата. Я его знаю. Это самый трусливый из всех людей. Он думает, что все можно скрыть: главное, молчать, а потом все чудесным образом рассосется. Мама у нас совсем не такая: ей во всем надо разобраться, она не успокоится, пока не заставит тебя раскрыть карты. Так что вопросов она задавала больше, чем полицейские.