– А лилипуты – они какой национальности? – спросил старик после третьей.

– Папуасы, наверное, – холодно ответил Жорж, закуривая сигарету. – Сам-то как думаешь?

– Да по мне хоть и папуасы…

Жорж выпустил дым кольцами, глядя поверх стариковой головы, над которой висела икона.

– На иконе у тебя Иисус – Он кто по национальности?

– Так ты, значит, из немцев, что ли?

Жорж вздохнул, открыл консервы.

– Ешь, Михаил, это кальмары. Вкусно.

– Не, я их не ем – они осьминоги.

– Почему осьминоги?

– Потому что трупы жрут.

– Какие трупы?

– Утопленников. Я в одной книжке картинку видел.

Жорж покачал головой, налил в стакан и в рюмку. Выпили.

– Один живешь?

– Зачем один? С дочкой.

– А жена где?

– Умерла. Лет уж десять как.

Старик сходил в комнату и вернулся с большой фотографией в рамке. Со снимка на карлика смотрела крупная женщина с гладко зачесанными волосами, высокими скулами и большими глазами. После смерти жены старик побирался в пригородных электричках с портретом Моны Лизы на груди, вырезанным из журнала. Со слезой в голосе он говорил, что это его жена, которая умирает от холестерина – страшнее слова он не знал. Мальчишки со смехом угощали его пивом, но денег не давали: они знали, что это не Зоя Сунбулова, а жена Леонардо да Винчи. Старик тоже это знал, но повесить на грудь фотографию своей жены не отваживался: стыдно.

– Красивая, – сказал Жорж. – И смотрит прямо не знаю как… прямо как гагара…

– Не, ее Зойкой звали, – сказал старик. – Она гречкой была.

– Из Греции, что ли?

– Зачем из Греции? Из Саратова.

– Красивая, – повторил Жорж задумчиво. – А от чего умерла?

– От чего все помирают, от чего же еще.

Они снова выпили.

– А дочку как звать? – спросил Жорж.

– Лизой, – сказал старик. – Как кошку.

– Какую кошку?

– У нас кошка была – Лиза, черная такая. Тоже померла.

– Замужем?

– Кто?

– Дочка.

– Не. Был у нее один, да как она забеременела, он взял да сдристнул.

– Сбежал, что ли?

– Ну да, я же говорю – сдристнул.

– А внуки?

– Нету внуков. – Старик тяжело вздохнул. – Была внучка, да померла. Конфедочка… Трех месяцев не прожила – померла. – Потянул носом. – Взяла и померла моя конфедочка…

Они выпили.

Старик со вздохом сожаления поставил опустевшую бутылку под стол.

– Пойду пройдусь, – сказал Жорж. – Проветрюсь.

Старик протянул ему ключ от квартиры.

Лилипут ушел.

Жорж вернулся под вечер и принес колбасы, сыра, коньяка и букет красных роз, а еще довольно тяжелую картонную коробку.

Старик обрадовался: не любил засыпать трезвым, да и не получалось.

– Прогулялся, значит? Ну и как тебе город?

– Москва как Москва, – сказал карлик, выкладывая припасы на стол в кухне. – Что я, Москвы не видал, что ли? Я много чего перевидал. Поставь цветы в банку, что ли.

– Молодец, – сказал старик. – Цветы-то зачем?

– У тебя ж дочь.

– Ну ты даешь!… – Старик поставил букет в трехлитровую банку из-под маринованных помидоров. – Слушай, Жорж, а родители у тебя какие? Как ты?

Жорж разлил коньяк – старику в стакан, себе в рюмку.

– Родители у меня обыкновенные, это я у них такой.

– Надо же! – Сунбулов залпом выпил, бросил в рот огурец. – Как же это получается, а? Родители нормальные, а ты вот… – Закурил вонючую сигарету. – Какая медицина с людьми случается… А я лилипутов только в цирке видал, когда в армии служил.

– Мы не лилипуты, – сказал Жорж. – Мне один старик объяснил, что мы не лилипуты и не карлики, мы – древние люди.

– Древние… Надо же!

– Когда-то все люди были такими, как мы, это потом они стали другими, а мы такими и остались… Старик говорил, что мы Христа сторожили, когда его с креста сняли. Он лежал там в какой-то пещере, а мы стояли у его гроба, охраняли, чтобы его какие-нибудь злодеи не украли. Ты понимаешь? Мы были стражей Христовой!

– Нет, ты скажи, а! – Сунбулов слушал, налегая грудью на стол: ему было интересно. – Чего творят, а!

– Старик говорил, что мы не ошибка природы, а замысел Божий. Бог оставил нас такими, чтобы мы напоминали людям… – Он поднял указательный палец, строго глядя на Сунбулова. – Чтобы мы напоминали людям, какие они на самом деле…

– И чего? – шепотом спросил старик. – Какие?

– А этого я сказать тебе не могу, – с удовольствием проговорил карлик. – Это тайна. – Усмехнулся. – По правде говоря, я и сам этого не знаю. Но старик говорил, что так и должно быть. Мы, значит, носим эту тайну в себе. – Он стукнул себя в грудь. – Сами не знаем, что там у нас, а носим. А когда придет время, все ее узнают. Мы узнаем и все узнают. – Он выпил, фыркнул. – Беременная женщина разве знает, кого в себе носит? Так и мы.