Истерика была вызвана простым фактом: у поймавшего ее слизняка ничего не получалось. То есть совершенно. То ли перевозбудился, то ли перегорел, но запал закончился в тот самый момент, когда с тела Петры упал последний лоскуток. Одежду слизняк срезал медленно, с наслаждением, прижимался слюнявыми губами к открывающимся частям тела, тискал небольшие груди, запускал пальцы между бедрами девушки, поглаживал и себя, но в самый ответственный момент организм подвел. Попытка взять Петру классическим способом не увенчалась успехом. Слизняк попытался с другой стороны. С тем же результатом. Он начал резать скальпелем ягодицы и бедра девушки, видимо надеясь, что запах крови поможет, но тщетно. Затем последовал укол «синдина», кратковременный всплеск, в ходе которого он тыкался в Петру то спереди, то сзади, и снова спад.

— Шлюха! Тварь! Ненавижу!!

Поток пощечин иссяк. Слизняк опустился на стул и зло посмотрел на молчащую девушку, на его глазах блеснули слезы:

— Твоим хозяевам достается все. Все! А у нас нет даже надежды. Разве об этом я мечтал, когда бежал в Анклав? Красивая сказка о миллионах дорог, о безграничных возможностях… А что в итоге? Кому я здесь нужен? Кто я здесь? Чем эта жизнь отличается от прошлой? Не надо бояться, что отправят на «химию». Не надо бояться, что пошлют воевать в Сибирь или на полярные нефтяные вышки… Зато я боюсь за свою жизнь. — Слизняк приблизился к девушке, губы шевелились в сантиметрах от лица Петры. — Вся разница: пресмыкаюсь не перед милицейскими и бандитами, а перед безами и канторщиками. И боюсь, постоянно боюсь! Ты, шлюха, знаешь, что значит жить в постоянном страхе? Когда тошнит от ужаса? Когда…

На стене замигала красная лампочка. Секунду слизняк пристально смотрел на нее, затем вытер слезы, поднял с пола штаны, рубашку, натянул их на себя и, бросив: «Я скоро», вышел из комнаты. Петра плюнула ему вслед и критически посмотрела на свое тело. Она чувствовала себя грязной.

— Грыжа, почему так долго не открывал?

Когда слизняк подбежал к двери, они уже не звонили, а колотили по ней так, что деревянная преграда вот-вот должна была слететь с петель. На пороге оказались канторщики Тагиева — а кого вы ждали? — мрачные, холодные и деловитые. Судя по лицам, им не нравилось лазать по грязным углам Уруса.

— Здравствуйте, господин Казоев, здравствуйте, — заюлил Грыжа. — Чем я могу вам помочь?

В комнате воняло. И не только потому, что маленький одноэтажный домик слизняка стоял на самой границе с Восточным Рукавом. Воняла засаленная одежда Грыжи, воняли остатки его трапезы, да и сам он, давно не мытый, распространял отнюдь не парфюмерный аромат. Зато уже вмазался: какие глаза бывают у только что принявших дозу «синдина» наркоманов, Казоев знал хорошо.

— Башку давай.

Не дожидаясь реакции на приказ босса, помощник Казоева грубо развернул Грыжу спиной и воткнул в его чип кабель психопривода. Ему тоже не хотелось задерживаться в этой помойке дольше необходимого.

— К сожалению, господин Казоев, у меня барахлит «балалайка», — залепетал слизняк. — Я даже к машинистам ходил, да, и даже на Болото ездил, и безы меня проверяли. И все говорили, что «балалайка» барахлит, чинить надо, но ведь это стоит денег…

— Не пишет память, — подтвердил канторщик. — Пусто.

Главарь угрюмо вздохнул.

— Был сегодня в Восточном Рукаве?

— Там стреляли, там много стреляли, господин Казоев, и вокруг стреляли, в Урусе даже. А я мирный человек, слабый. Мне очень страшно ездить туда, где стреляют.

— Был или нет? Люди видели, как твой фургон заезжал в Рукав.

— Так я и рассказываю, господин Казоев, я ведь туда каждый день… Там ведь свалки такие большие… Туда выбрасывают много, а я подбираю. Надо ведь кормиться, господин Казоев, я слабый человек. Вот сегодня нашел замечательную куртку, и не рваную почти…

— Значит, был?

— Так я и рассказываю, господин Казоев…

Помощник главаря отвесил слизняку затрещину, поднял с пола и приказал:

— Слушать вопрос.

Грыжа всхлипнул.

— Перестрелку в Рукаве видел?

— Да, господин Казоев, там стреляли, там много стреляли. К счастью, я был далеко и решил уехать. Я сильно испугался, что мне повредят фургон. Вы ведь знаете, господин Казоев, фургон — это все, что у меня есть. Мне не выжить, если его…

— Заткнись!

— Слушаюсь, господин Казоев.

— Когда был в Рукаве, девку не встречал?

— Я видел вертолет, — прошептал слизняк. — Из него стреляли. — И торопливо: разъяренный бандит занес руку для повторного удара: — Я никого не видел. Местных шлюх видел, из Рукава, грязных таких… Я их часто вижу.

— И спишь, небось, с ними. — Бандит брезгливо поморщился.

— Я с ними никогда не спал! Они ведь заразные все! Там в Рукаве все заразные! Если бы я мог прокормить себя, разве ж я ездил бы на свалки…

Канторщики вышли.

Несколько секунд Грыжа продолжал лежать на полу, переживая последствия прощального удара в челюсть, затем поднялся, закрыл распахнутую дверь и вернулся в подвальную комнату. Петра, ожидающая продолжения «веселья», встретила появление слизняка без особой радости. Но Грыжа не стал раздеваться, а, усевшись на грязный табурет, закурил и задумчиво посмотрел на девушку: