Александр проигнорировал намек девушки и переходить на знакомые Роберто языки не стал. Впрочем, смысл его второго вопроса был понятен и без перевода.

— Потому что это не нужно, — отрезала Клаудия. — Я устала повторять, что некоторые события следует обдумывать и анализировать, а не пытаться предсказать, к чему они приведут.

Еще один вопрос.

— Да, я думала. А ты?

На этот раз Бруджа говорил довольно долго, минуты две. Сменил тон: из грубовато-недовольного он стал просто ворчливым и даже, увлекшись, принялся активно жестикулировать. Клаудия внимательно выслушала отца, помолчала, после чего кивнула:

— На твоем месте я поступила бы так же.

Барон усмехнулся и вышел. Немного задетый Чернышев недовольно смотрел в сторону.

— Не обижайся на отца, — вздохнула девушка. — Он сильно нервничает.

Роберто почувствовал, что на душе становится теплее. Милая, все понимающая Клаудия. Умная. Любимая. В минуты, когда барон становился совсем невыносим, Чернышев вспоминал его прелестную дочь и успокаивался. Воистину, ради того, чтобы находиться рядом с Клаудией, стоило терпеть выходки Александра.

— У нас неприятности?

— В том-то и дело, что непонятно, — вздохнула Клаудия. — Нам нанесли чрезвычайно странный визит. — Помолчала. — Отец несколько растерян.

— Следует ли понимать так, что я окружен, а ты парламентер?

Сухие листья шуршали очень осторожно, негромко, но уверенно. Барон не боялся услышать плохой ответ, это чувствовалось в его взгляде, читалось в уверенных жестах, в твердости тихого голоса. Не боялся, но, разумеется, не хотел.

— Я пришел один, — спокойно ответил Захар.

Поверил? Вряд ли. Лидеры Саббат еще не скоро привыкнут к мысли, что можно верить словам вождей Камарилла. И наоборот.

— Как ты меня выследил?

— Через Илью. Молодые масаны неосторожны.

— Ты следишь за братьями? — В голосе барона послышалась презрительная нотка.

— А ты не следишь? — осведомился Захар.

— Потому что я считаю это нужным, — парировал Бруджа. — Я! А не Темный Двор.

— Почему ты отказываешь мне в способности принимать самостоятельные решения?

Александр ответил не сразу, выдержал паузу:

— Потому что ты навский раб.

— Мы хотим жить нормально. Мы хотим жить, не опасаясь за свое будущее. А это возможно только в Тайном Городе. Мы хотим жить, а не воевать. И мы — не рабы.

И столько уверенности прозвучало в словах Треми, что истинный кардинал запнулся.

«Я ему верю?»

Повисла тишина. Масаны сидели в креслах и молча смотрели в разные стороны. Бруджа поглаживал Алое Безумие. Захар не шевелился. О чем думали два вождя, разъединенных смертельной, многовековой враждой? О прошлом? О настоящем? О будущем?

— Я знаю, что многие молодые масаны разделяют идеи Саббат.

— В некотором возрасте ваши лозунги кажутся любопытными.

— Боишься не удержать семью под контролем?

— Устал убивать братьев из-за лозунгов.

— Но в Саббат не хочешь.

— Мы должны жить нормально. — Захар усмехнулся. — Только не говори, что ты об этом не задумывался.

Как ответить? Честно? Александр понял, что должен — нет, обязан! — ответить честно. Время ошибок затянулось, слишком затянулось и наполнило души невыносимой усталостью. И пусть перед бароном сидел один из Треми, о ком говорили, что с тех пор, как масаны дали Спящему слово пить кровь, они не сдержали ни одного обещания, Бруджа чувствовал — знал! — что сейчас Захару можно верить. От крови устают все, даже вампиры.

— Я задумывался. И иногда ловлю себя на мысли, что тогда, давным-давно, совершил страшную ошибку.

В глазах истинного кардинала мелькнула такая тоска, что Треми вздрогнул. Сжал кулаки. Покачал головой:

— А мне иногда кажется, что страшную ошибку совершил мой отец.

Несколько мгновений барон пристально смотрел на епископа и, только убедившись, что Захар произнес фразу искренне, кивнул и глухо произнес:

— Ты пришел один. Значит, у тебя есть что сказать. Говори.

Игорный дом «Два Короля».

Москва, улица Большая Каретная,

6 ноября, суббота, 20.00

Никита просидел над картами больше часа. Припоминал каждый ход, сделанный во время игры, каждую вышедшую карту. Восстановил в памяти рассказанные Анной правила «Королевского Креста», выпил четыре чашки кофе, выкурил полпачки сигарет и наконец понял, что имел в виду Барабао.