Шрифт:
Ты оказался замечательным анестезиологом, Антонио. Ты придумал классный общий наркоз длительного действия. Но обычно после эфира с пациентом производят манипуляции. Хирургом в нашей семье была я, и ответственность за выздоровление лежала и на моих плечах, а груз оказался слишком тяжелым. Я будто заснула на время, не задумываясь о том, что несколько недель пролетят незаметно.
Так и случилось. К пятнадцатому дню прежние страхи вернулись и охватили меня с большей силой. Меня начинало колотить и бросать в пот от одной мысли о грядущем возвращении в больницу. Я опять потускнела, перестала смеяться над твоими шутками, раздражалась на детей.
– Так здорово, когда ты дома, – погладил ты мои опущенные плечи, – вот бы так было всегда, – добавил ты, и мои лопатки в один миг распрямились.
– Ты… Ты серьезно хотел бы, чтобы я не работала?
– Почему бы и нет? Мои дела идут в гору, и ты вполне можешь заниматься детьми.
О! Твое предложение решало все мои невысказанные проблемы. Мне больше не надо было размышлять о неизбежных визитах к психологу (вряд ли мне удалось бы снова войти в операционную, не посидев в его кресле). Я могла не бояться опять не спасти чью-то жизнь.
Жалела ли я о том, что бросаю больницу? Способна ли я была представить, что больше не буду резать, кромсать, вытягивать и ушивать? Способна, Антонио. Тогда я хотела именно этого: запихнуть профессию на самые верхние антресоли памяти и больше никогда ее оттуда не снимать. Разве я могла тогда подумать, что белый халат, маска и скальпель сами начнут спускаться ко мне через год и шептать в ночной тишине: «Вернись, хирург»? Но я считала, что время упущено. Для постоянно оперирующего врача год без практики – это целая эпоха. Да и страхи мои никуда не делись. Пришлось бы направить на борьбу с ними мозгоправов, к которым мне совершенно не хотелось идти. Да, было и еще кое-что, главное, что меня останавливало: дети и ты, Антонио. Мне казалось, никогда раньше вы не были так счастливы. Фред ластился, как котенок, Анита наконец признала, что мама – больший авторитет, чем няня, и начала хоть немного слушаться. А ты, по-моему, был просто на седьмом небе от мысли, что никакие семейные праздники, планы на выходные и культпоходы не сорвутся после пиликанья моего пейджера, вызывающего в больницу.
Выходит, я ошибалась, Антонио. Тебя хватило еще на меньший срок, чем меня. Домохозяйка тебя не интересовала. Тебе необходим был объект восхищения, который ты можешь продемонстрировать на публике. О чем ты мог рассказать друзьям? Чем похвастаться? Тем, что твоя женушка готовит лучшую в мире лазанью? Кого этим удивишь? А то, что раньше она была отличным хирургом… Кому это интересно? Ты просто заскучал, Антонио, а я упустила этот момент. Что ж, ты прав: психология дельфинов куда привлекательнее разговоров о детских колготках, ценах на спаржу и новых туфлях в витрине Gabor. Я завязла в шкафах и кастрюлях, а ты привык к глухонемому общению. Может, ты и посылал мне пасы, но я их не замечала. Возможно, стоило найти себе какое-то другое увлечение, кроме наскучивших тебе открыток: начать вышивать бисером, записаться в церковный хор или бороться против политики Китая в Тибете. Но в моей жизни никогда прежде не оставалось времени на эти вещи. На первом месте всегда стоял долг, пациенты, работа, а потом страдающая от постоянного отсутствия матери семья. И когда я ушла из больницы, у меня не было ни малейшего желания отрывать ни минуты от тебя и детей. Я думала, я все делаю правильно…
Что ж, Антонио, ты оказался представителем той редкой категории мужчин, что умеет ценить мозги. Я перестала расти, прекратила обмениваться с тобой информацией, не подпитывала твой разум рассказами о новых методах лечения, созданных лекарствах и обнаруженных вирусах. Как я была слепа! Ты ведь даже выписал мне журнал по медицине, а я его не читала. Не читала, потому что боялась сорваться и вернуться в операционную, а ты решил, что хирургия меня больше не интересует. Чего я добилась молчанием? Лишь одного. Ты ушел к той, у которой есть то, чего нет у меня, – работа».
На полу прихожей – субботняя газета. Катарина открывает страницу объявлений и разочарованно вычеркивает одно за другим. Она не бухгалтер, не юрист, не наладчик и даже не инструктор по фитнесу. Женщина продолжает отхлебывать давно остывший кофе и механически читает первую попавшуюся статью.
«…К сожалению, найти квалифицированного опытного врача для постоянной работы на горнолыжном курорте не так уж и просто, признался нам Патрик Свенсон, начальник службы спасения туристов Ишгля. На склонах, как правило, работают высокопрофессиональные фельдшеры, патрульные, способные определить характер полученных травм, оказать первую помощь и доставить пострадавшего в больницу. Однако я бы не отказался от присутствия в штате дипломированного хирурга. Конечно, мы не сможем предложить ему операционную, но мы способны создать условия хотя бы для гипсования поврежденных конечностей. Мы хотели бы организовать травмопункт прямо на склоне, чтобы возникшие у туристов проблемы могли бы решаться как можно быстрее…»
Катарина не верит своим глазам. Сердце бешено колотится. Это то, что нужно. О большем не стоит и мечтать. Работа врача и никаких операций. Уж руки-ноги она как-нибудь загипсует. От дома до Ишгля езды – каких-нибудь пятьдесят минут.
Она натягивает первые попавшиеся джинсы и свитер, кричит моментально прибывшей на зов подруге: «Покорми детей, погуляйте с собакой», прыгает в машину и летит в горнолыжный рай, даже не подумав, что в субботу этого неизвестного Патрика Свенсона просто может не быть на месте.
Начальник службы спасения туристов работает даже в выходные. Он с удивлением рассматривает ворвавшуюся к нему в кабинет растрепанную дамочку, которая плюхнула ему на стол диплом и бумаги из городской больницы Инсбрука. «Женщина нервничает, но документы в порядке. Она явно очень хочет получить эту работу. Интересно знать, почему? Неужели в Инсбруке не нашлось места для опытного хирурга?»
– Мне просто необходим знающий ответственный врач, – говорит он Катарине. – А что нужно вам? Зарплатой прельстить не могу, на лишние выходные не рассчитывайте, социальный пакет – как в любом другом месте.