Шрифт:
Он гордо развернул ее прямо под звездно-полосатым флагом…
И, в-третьих — рубахи! Он ничего не понимал — как можно надеть утром рубаху, которую снял вечером?!
— Они в них родились, — ворчал он, — и не снимают.
Сол Дэбс менял рубаху ежедневно. И носки. И галстук.
Он все менял ежедневно, только машину ежегодно.
Вы поймете это, когда у вас проснется нюх, уважаемые сеньоры и сеньорины…
…И, наконец, они доехали до площади Кампо ди Фиори. Сол отказался идти пешком — вонь! — и они поехали туда на такси, на каком-то дряхлом «фиате». Дэбс долго искал «кадиллак» или «бьюик», но, конечно же, ничего не было.
Они взяли машину на Венетто и помчались вниз к Термини, миновали Пьяцца Республика, промчались по виа Национале и ворвались на гремящую пьяцца Венеция.
Мистер Дэбс ничего этого не видел — он изучал «Уолл Стрит Джорнэл».
На Корсо он вдруг радостно вскрикнул.
— Нана, — почти завизжал он от радости, — акции «Юнайтед Карбайд» поднялись на два пойнта. Ты слышишь, ты понимаешь, что это значит?!
Она смотрела вперед, на две церкви Пьяццы дель Пополо. В голове ее пела флейта синего музыканта…
— Ты какая-то странная, — произнес Сол Дэбс и зарылся в газету.
Так они и доехали до Кампо ди Фиори.
Траттория ничуть не изменилась — те же столики, стулья. Виноград опять был молод. И опять воскресенье. Римский полдень…
Они взяли фирменное блюдо — морской волк в белом вине с тосканскими травами в листьях спелого винограда.
Обслуживали, как ему казалось, долго, лениво. Впрочем, это было на руку — он успел изучить биржи Лондона, Цюриха, Амстердама, и, когда подали блюдо — он скорчил рожу — оставалась биржа Парижа, не такая важная, но все же…
Обед ему не нравился — морской волк явно попахивал обыкновенной треской.
Травы безусловно были не тосканские, какие-то сорняки, откуда-нибудь из-под Пскова.
И листья — не виноградные, в лучшем случае липовые.
Он все отодвигал, просил заменить.
— Даже в Техасе не подадут такого, — уверял он, — к тому же официанты хамят. Ты не заметила?
Нана промолчала.
Сол скинул пиджак, расстегнул ворот и положил ноги на стул.
Чего-то ему было не по себе. Казалось, что он ощущал на затылке чей-то взгляд; Он обернулся — на него смотрел Джордано Бруно.
Как-то некрасиво смотрел…
— Чего он глазеет?! — недовольно спросил мистер Дэбс, — не я ведь его, в конце концов, сжег!..
Это была правда.
Он отвернулся и заказал мороженое. Ассорти. Семь сортов. С кремом. Из узкой примыкающей улицы появился музыкант. Это был не синий флейтист, а старик-скрипач, совсем седой, плохо одетый, с потрепанным футляром.
Он остановился перед тратторией, достал скрипку, подмигнул и заиграл Вивальди. «Времена года». Лето…
Сол морщился.
— Обед и так не из лучших, — ворчал он, — какого черта он нам отравляет аппетит?
Скрипач доиграл до конца, снял кепочку, подошел.
Мистер Дэбс не дал ни лиры.
— Бог подаст! — сказал он. — Работать надо, а не пиликать. И потом, рубаха — они их когда-нибудь переодевают?..
— Шая… — сказала Нана.
Он не понял.
Сол Дэбс начинал подзабывать свое имя.
Когда открывается нюх, закрывается многое другое, уважаемые сеньоры и сеньорины. Иногда даже собственное имя.
— Шая, — повторила она, — я хочу капуччино…
— После такого обеда?!
— Да.
— Хорошо. Только не здесь. Меня раздражает эта площадь. Взгляни — эти вонючие лужи еще с прошлого раза, ты помнишь? И вода. Она будет литься вечно, и никто ее не закроет. А стены — ни одного живого места. «Рома-Амор» — это же смех! «Амор», который весь в дерьме! Я удивляюсь, что этот город столько тянет. Поверь, он скоро разложится. И потом, этот тип — он кивнул в сторону Бруно, — что он хочет? Вертится земля — не вертится?!! Какая разница? А?!
— Я хочу капуччино, — сказала она.
— Идем. Идем.
Он начал отсчитывать деньги.
Подошла собака, положила морду на их столик. Сол пнул ее ногой.
— Пшла вон!
Он не любил посторонних, когда считал деньги.
— Ну, кому я сказал, вон!.. — Затем он лениво бросил: — Эй, такси, такси!
…На Пьяцца Республика, бывшей Эдера, в кафе, под высокими глухими арками, они взяли капуччино.
Оно здорово подорожало, и он пил стоя. Какого черта садиться!..