– Сестрица, так как? А, сестрица?

– Уходите, ради Христа.

Снова долгое прерывистое бульканье, минута молчания и нетвёрдый голос квартиранта:

– Плевал я на Харитонова... Надо было и его тогда… На первой берёзе.

– Замолчите, – сказала мать. – Вы пьяны.

– Сволочь он. Хотел расстрелять меня, да не вышло... Руки коротки. Не боюсь я его. Не имеет права. Где захочу, там и буду жить. Я голова общины. Непри… косновенная личность. А то, что у немцев был, – это давно. Забыто и похоронено.

Квартирант, хватаясь за дверь, поднялся с порога:

– Люба ты мне...

Будто пружина подкинула Митьку на лавке. Он свалился на пол, опрокинув ведро с картошкой, вскочил на ноги и налетел на квартиранта.

– Уходи от нас! – заорал Митька, цепляясь за его рубаху. – Полицай!

Мать села на кровати, свесив ноги.

– Сынок, что с тобой? Он уйдёт.

Квартирант поймал Митьку за ухо, больно крутнул и, приблизив своё бородатое лицо, сказал:

– Брысь, гадёныш!

От него несло водкой и чесноком. Борода лезла Митьке в глаза, а пальцы всё ещё крутили ухо.

– Отпустите ребёнка! – поднялась с кровати мать.

– А ну вас к дьяволу! – сказал квартирант и, нагнувшись, стал шарить по полу. Поднял бутылку и, пошатываясь, ушёл в свою комнату.

– Мам, уйдём отсюда, – всхлипнул Митька. – К Харитоновым. Дядя Гриша звал...

Ухо горело, будто его солью натёрли.

– Из своей избы? – сказала мать.

– А он? – кивнул Митька на дверь.

Мать сходила к печке за кочергой и подпёрла дверь.

– Ложись со мной, – сказала она, отодвигаяськ стенке.

Митька долго не мог заснуть. Вертелся, кашлял и вздрагивал от каждого шороха. Дунет ветер за окном, а ему кажется, что это за дверью шевелятся; царапнет ветка по стеклу – мерещится, будто Пестрецов на коленках к кровати подбирается. Ворочался-ворочался Митька на постели, а потом встал, подошёл к двери и потрогал кочергу – крепко ли держит?

И заснул он, обхватив мать за шею рукой.

Часов в пять утра на той стороне реки остановился грузовик с прицепом и долго сигналил. Мать вскочила с постели, на ходу позавтракала и уехала с шофёром на ближнюю лесную делянку.

– Скоро вернусь, – сказала мать. – Подожди меня.

Уехала она и даже забыла кочергу от двери убрать.

Митька был бы не прочь ещё поспать, но какой тут сон, если того и гляди квартирант застучит... Нажмёт на дверь – кочерга сразу отскочит. Митька быстро оделся, прямо из глиняного жбана попил топлёного молока, съел кусок хлеба. В селе нечего делать так рано, но и дома ему ни минуты оставаться не хотелось. Давно не ходил он за грибами. Побаивался раньше, а тут надел на босые ноги старые сандалеты, взял под лавкой корзинку и выбежал из дома. И только у реки вспомнил, что надо кочергу убрать. Проснётся квартирант, а дверь заперта. Митька через огород подобрался к окну, привстал на цыпочки, заглянул: Пестрецов спал. Полосатое одеяло валялось на полу, одна рука свешивалась вниз, другая – держалась за бороду. Рот был широко открыт, будто жилец во сне собрался кого-то укусить.

Митька тихонько возвратился в избу, высвободил кочергу и – бегом за дверь.

По правде говоря, ему не хотелось за грибами идти. И всё-таки лучше лес, чем встреча с Пестрецовым.

Он знал одно грибное место. Это сразу за речкой. Туда никто не ходил за грибами. Близко у дороги и вроде место не грибное.

Сразу за корявой сосной Митька нашёл белый гриб. Огромный, облепленный листьями и жёлтыми иголками, стоял он во мху. Почему его с дороги не заметили? Митька вгорячах рванул его из земли, и... гриб расползся в руках, как студень. На нём живого места не было: черви источили вдоль и поперёк...

Домой Митька вернулся в половине восьмого, когда, по его расчёту, должна была приехать мать. В избу сразу не пошёл. Укрывшись за кустами, осмотрелся: на крыльце стояли резиновые сапоги. Значит, мать дома! А у мельницы маячила знакомая фигура с удочкой. Всё в порядке – путь свободен.

Мать у печки чистила картошку. Коричневая шелуха змеёй выползала из-под её ножа и, сворачиваясь в кольца, шлёпалась в ведро. Увидев на пороге Митьку с корзинкой, мать ещё ниже склонилась над картошкой.

– Пришёл? – спросила она.

– Грибов наломал, – сказал Митька. – Белых. Их много за просекой.

Помолчали. Очищенные картофелины одна за другой с громким бульканьем падали в чугун.

Чугун уже полный, а мать всё чистит. Одна картофелина покатилась по полу. Мать бросила мокрый нож на лавку.

– Сказала я ему – пусть уходит, – проговорила мать.

– А он?

– Уйдёт.

Митька стоял на пороге и коленкой подталкивал корзинку с грибами. Он чувствовал, что мать что-то не договаривает, что-то скрывает от него.