Шрифт:
– Гнать надо сатану, – повторил дядя Егор и остановился напротив матери: – Другого выхода нет, сестрица.
Мать опустила руки, лицо её побледнело.
– Вам виднее, брат Егор.
Митька смотрел на них, и тревога закрадывалась в его сердце. Как это гнать сатану? Ишь чего придумали!
– Никакая сатана во мне не сидит, – сказал он. – У меня внутри – полный порядок. – И похлопал себя по животу.
Дядя Егор молча мерил шагами избу. Мать держала в руках тарелку с румяными оладьями. Глаза у неё были красные, то ли от печного ж ара,то ли от слёз.
– А как... его выгоняют? – на всякий случай спросил Митька. – Опять нужно в речку лезть?
– Хуже, – коротко сказал дядя Егор.
Митька вспомнил, как года два назад доктор гнал у него глистов. Ух, и неприятная штука! То глисты, а сатану гнать, наверное, и того страшнее...
– Нет, говорю, у меня никакого сатаны, – заволновался Митька. – Ничего из меня гнать не надо.
– Моим советам не внемлешь. Со святого радения сбежал. К книгам антихристовым влечение имеешь. Это всё сатанинские штучки. Уж я-то знаю.
– Отдайте «Чудотворную». Она библиотечная.
– Не ропщи.
– Мне попадёт, – сказал Митька. – Лучше отдайте.
– Это сатанинская книжка.
– Нет, – сказал Митька, – библиотечная. У вас все книжки сатанинские, кроме библии и этого... евангелия...
Он весь кипел. Вторую книгу у него хотят зажилить. Добро бы его, а то библиотечную.
– Я тогда все ваши книжки спалю, – заявил Митька. – Вместе с мешком.
– Уймись! – прикрикнула мать.
– И твою библию спалю, – сказал Митька.
Пусть лучше изобьют, а книгу он им не даст.
– Эту книжку мне... Тритон-Харитон принёс... А ему дал дядя Гриша... Не отдадите, – он сам придёт, – припугнул Митька.
Дядя Егор смотрел на Митьку, качал головой и как-то странно улыбался:
– Эх, брат Митрий, и что ты за беспокойный человек! Ну кому твоя книжка нужна? Верующий человек такую пакость и в руках-то держать не захочет.
Он принёс из комнаты книгу и отдал Митьке.
– Отдай её назад этому... Тритону. Богомерзкая книга. И читать-то её противно.
Митька обрадованно затолкал книгу в портфель и направился к двери.
– В школу всё-таки? – спросил дядя Егор.
– Ага, – сказал Митька.
– Не советую, брат Митрий... Ну, придёшь ты в школу, а тебя всё равно оттуда выставят.
– Я же географию выучил. Пускай спрашивают.
Митька надел кепку, всунул босые ноги в стоптанные сандалеты.
– Ты водное крещение принял?
– Заставили...
– Кто же в школе крещёного держать будет? Там пионеры в почёте, а ты – член общины.
– Никто не знает.
– Узнают, – сказал дядя Егор. – Ты – в школу, а я к директору...
Митька растерялся и не нашёл, что ответить. Неужели и вправду теперь все пути в школу отрезаны? Всю жизнь сидеть, как квашня, дома...
– Хозяюшка, – совсем другим тоном сказал дядя Егор. – Не мори, ради Христа, голодом.
Митька уже не первый раз замечал, что квартирант последнее время чересчур уж ласков с матерью. Вот и сейчас, склонив набок голову, пристально наблюдает за ней, а длинные пальцы сучат кончик тощей бороды, будто прядильную нить. Мать ничего не видит. Она шурует ухватом в печи, и на красивых руках её полыхает жаркий отблеск огня.
Так и не пошёл в этот день Митька в школу. Дядя Егор звал рыбачить – тоже не пошёл. До самых сумерек, как прикованный, просидел у окна. Сосчитал, что за час со старой липы слетело сто одиннадцать листьев, а над Калинкой пролетело восемь уток и один чирок. Немного Митьку развеселили сороки. Они летели куда-то по своим делам, но, увидев в лопухах у дороги блестящую консервную банку, сразу приземлились. И тут начался сорочий базар! Долго ссорились они у этой банки, сварливо трещали, злобно долбили друг дружку чёрными клювами. Победительницей оказалась хромая сорока. Она разогнала всех, а банку поднять в воздух так и не смогла. Зря старалась.
Дядя Егор принёс на прутике штук пять плотвиц и три окуня. Мать изжарила рыбу, поставила самовар.
– Иди за стол, – позвала она.
Митька не пошёл.
21. ДВА ЛИЦА
В избе было тихо, как в погребе. Дядя Егор, тётка Лиза и мать сидели за столом и молча пили чай. Митька, грудью навалившись на подоконник, дочитывал «Судьбу барабанщика». Дядя Егор и тётка Лиза, прихлёбывая с блюдец, строго и выжидающе смотрели на мать. А она, низко склонив голову, дула на кипяток. Чёрные ресницы её были опущены.