Шрифт:
– Я бы, конечно, мог печатать в своей газете и такие статьи, - загудел толстяк, - но зачем они мне?.. Если я буду высмеивать торговцев и купцов, они не станут печатать у меня рекламу своих товаров. И доходы мои начнут уменьшаться, а потом и вовсе придётся газету закрывать... Я, господа, смотрю на газету прежде всего как на прибыльное коммерческое предприятие. А коммерция убытков не любит, она требует только дохода, причём постоянно растущего. Иначе не стоит и дело начинать... Так что ни о каких злоупотреблениях я в своей газете писать не собираюсь, зачем же заранее намечать себе убытки? Это невыгодно. Я хочу издавать газету, продавать её читателям и за это получать прибыль. Другое меня не интересует.
– Вот видите, господин полковник, - усмехнулся Хамза, - а вы говорили о пропаганде знаний... Новая газета в Маргилане замышляется её будущим издателем только как торговое дело... Но почему бы вам тогда не купить себе завод и не начать торговать хлопком? С газетой много хлопот...
– Завод или газета - какая разница? Был бы хороший доход...
– Ну что уж вы так всё измеряете только деньгами!
– с неподдельным возмущением воскликнул Медынский.
– Есть же идеалы, высокие цели и помыслы, есть прекрасное служение делу народного просвещения!
Полицмейстер говорил с таким пафосом, что Завки даже отвёл в сторону взгляд.
– Вся наша беда заключается в том, - серьёзно сказал Хамза, - что дело просвещения находится в руках людей, для которых, кроме прибыли, ничего больше не существует на свете... Нет, видно, не дождаться нам от новой газеты защиты наук и знаний... Что ж, придётся продолжать бороться за просвещение там, где это даёт конкретный результат, - в школах для детей бедняков и неимущих.
– Кстати, о вашей воскресной школе, - элегантно, по-светски переменил неприятную тему полицмейстер.
– До меня дошли слухи, что против неё строят какие-то козни, хотят закрыть... Почему? Отчего?
– Наверное, потому, что я обучаю вместе мальчиков и девочек.
– Вместе?
– удивился Каримбай.
– Ну, это уж слишком... Как правило, наши женщины редко используют образование, если даже получают его. Выучилась читать и писать - и слава аллаху!.. Вот, скажем, живёт у вас в Коканде грамотная женщина. Но разве книги у неё на уме? Совсем нет. Да ведь это и естественно! Женщина создана для продолжения рода человеческого, а не для того, чтобы двигать вперёд науки. Это занятие для мужчин.
Завки вдруг увидел, как лицо Хамзы начало покрываться красными пятнами. Он взял Хамзу под руку, как бы говоря ему: успокойся, успокойся...
Но Хамза весь уже был во власти своего нового настроения.
– И вы хотите, чтобы так было всегда?
– впился Хамза своими ставшими острыми как иголки зрачками в лицо Каримбая.
– И с такими идеями вы собираетесь издавать серьёзную газету?.. Вот вам уровень просвещения, господин Медынский! Деньги, деньги, только деньги, и ничего больше!.. Но вы, Каримбай, конечно, никогда не осмелитесь написать об этом в своей газете...
– А кому это интересно знать?
– нахмурился Каримбай.
– Большинству нашего народа!..
– взорвался Хамза.
– Тем, кого вы считаете людьми низкого происхождения!!
– Но они не будут читать мою газету! Они неграмотны!
– Сейчас не будут, сейчас неграмотны, но уже близок день, когда они избавятся от своей темноты...
– Не знаю, чему уж вы там учите детей в своей школе, - воинственно надулся Каримбай, - но ни один уважающий себя мусульманин не отдаст своего ребёнка вам на обучение...
– Вы-то, конечно, не отдадите!
– А зачем? Я человек богатый. Мои дети учатся в других школах. Им нечего делать среди детей босяков и нищих!
Хамза побледнел. Лицо его заострилось. Ненависть душила.
Он сдерживался из последних сил.
– Да, двери моей школы и моей души всегда будут открыты только для детей бедняков, потому что им нет места там, где учатся ваши дети!
– Он обернулся к Медынскому.
– Вы напрасно меня пригласили сюда, ваше превосходительство... Мне нечего здесь делать. Я рабочий! Я работаю на заводе, а не торгую хлопком, газетами, мыслями, людьми! У всех ваших гостей один бог - нажива! Я же верую в других богов - в правду, в справедливость, в честность, в народ! И поэтому мне нечего здесь делать... Извините за резкий тон.
И, круто повернувшись, Хамим пошёл к выходу.
Завки поспешил за ним. Теперь это был его ученик - тот самый поэт Хамза, через сердце которого проходили все беды, вся боль мира.
4
Садыкджан-байвачча после неудачи на улаке снова впал в тяжёлый запой. Но теперь он пил не дома, а ездил из ресторана в ресторан, занимал отдельные номера, заказывал ящиками шампанское, шумел, бушевал, бил посуду, плакал, забывался хмельным сном, чтобы утром всё повторялось сначала.