– Икмор, до чего ж у тебя голова умная, как здорово ты всё разузнал, – послушно повторил Ратьмер, с изумлением глядя на приятеля. – Хорош ныть, Икмор! Дружина сейчас от любопытства лопнет, а я разве что чуть погодя. Ты ж даже не ворожил, я ведь с тобою рядом был всё время!

– А может, я па-крывацкы ворожил, а ты ихнюю речь слушать брезгуешь, – невозмутимо ответствовал вновь обретший довольство собою и жизнью сын Ясмунда и внук Вещего Ольга.

– Икмор!!! – в два голоса рявкнули оба приятеля. Икмор не выдержал и расхохотался, обняв их за плечи.

– Ну просто же! На вышивку кривичей днепровских мы уж месяц любуемся, наверно, я на глазу мозоль натёр на неё смотреть. А у этого – и такая и не такая. Кривич, да не тот, по всему – с Двины, полочанин. Гривна с золотой насечкой, значит, дружинник княжий. Кто с ним был, по твоему, Дружина, рассказу – литва выходит. Ну а раз такой поход и дружинник тут, значит, и ведёт войско князь, не иначе.

– А варяги?!

– Так «з мора» же!

– Так ведь не одни варяги по морю плавают… Так, а что князь у них Рогволод?

– А это, – усмехнулся особенно широко Ясмунд, – кой-кому больше в становищах надо горячим пивом со сметаною давиться, воробьев с камами… тьфу, комы с воробьями наворачивать да с местными дубинами махать. А другому кое-кому – больше от «потных» нос воротить! В двух становищах же только и разговора было – что с Варяжского моря молодой сын старого князя Полотеского вернулся, которого – князя, не сына – об той осени ещё вепрь на охоте подрал. Звать молодого князя Полотеского Рогволодом. Молодой, нравом явно не тих – зря ли с варягами по морю ходил. Вот и вздумал, видать, побольше земель кривичских под руку привести. И побратимов своих варяжских с моря позвал, и литву…

Тут рассуждения сына Ясмунда прервали приближающиеся звуки рогов. В ответ радостно запел рог с ворот Красного становища.

Подходил с дружиною великий князь.

Остаток лета Вольгость Верещага проходил у Бояна Вещего в учениках. Покамест учил волхв новообретённого отрока двум вещам. Ну это не считая таскания за Вещим его не слишком легкой сумы – гусли ему пока не доверяли даже носить, – разведения огня, готовки еды и прочих тому подобных обязанностей ученика.

– Чтобы научиться петь, ты должен научиться молчать, – в первый же день сказал ему Боян. Верещага понурился, подозревая в словах наставника намек на его, Верещагин, язык, доведший обладателя до ученичества.

Молчать оказалось по-настоящему трудной наукой. Но хоть и хотелось иногда выть воем от невозможности отвести душу, были в науке у волхва вещи и потяжелее. Например, гудок. Вот на кой прославленному от Царь-города до печенежских степей гусляру сдалась эта скоморошья пиликалка – Вольгость Верещага понимать отказывался. Сам Боян объяснял это так: «Тебе надо научиться чувствовать звук».

Пока чувствовать звуки истязаемого руками Верещаги гудка доводилось не только самому ученику Бояна, но и всем вокруг. Дружинник и побратим государя Святослава мог присягнуть на собственном мече перед изваянием Громовержца – гудок его неприязнь чувствовал и отвечал полной взаимностью. В издаваемых окаянной снастью звуках явственно слышалось желание покинуть руки ученика Бояна и более в оные никогда не попадать. Что-то ещё из них понять было непросто. Во всяком случае, сам Вольгость никогда б не опознал в взвизгах гудка песни, которые пытался исполнять.

За время обучения игре на гудке в Верещагу летало пять сапог, три деревянные кружки, одна глиняная кринка, одна седельная сума, и ещё пару раз в него плескали водою. Он двенадцать раз дрался – право безнаказанно издеваться над собою Вольгость признавал только за учителем. Раз уж приходилось молчать – отвечать насмешникам приходилось руками. Дрался на кулаках, меч Боян велел ему до поры снять (вот позорище-то!) и припрятать в скрыню.

К зрелой осени окаянная пиликалка, по всей видимости, поняла, что от русина так просто не отвяжешься, и начала, визгливо и коряво, но всё же узнаваемо повторять несколько нехитрых напевов.

Увы, похвастаться было особенно некому – большая часть дружины и все побратимы ушли с государем Святославом в полюдье. Учитель же, выслушав то, что издавал теперь гудок, одобрительно кивнул:

– Для скомороха сойдёт. Одевайся.

И кинул Вольгостю свёрток, оказавшийся тулупом с нашитыми клочками яркой разноцветной ткани, в котором обретались такой же пёстрый, расшитый бубенцами, колпак соответствующей расцветки, выцветшие, потёртые и штопаные порты и страховидные, хоть и добротные, растоптанные пошевни кабаньей кожи.