… белокаменный княжеский терем.

В Киеве…

– Нет! – без голоса выдохнул Вольгость, впиваясь мертвой хваткой в руку наставника. – Нет же, Вещий! Скажи!

Что сказать? Как?

Ну, ты же Вещий, наставник! Ты же знаешь…

Гибнущий князь. Рухнувший Бог.

Нет…

Неужто всё напрасно?! Неужто хазары победят? И нет надежды?!

Ну нет же!

Скажи же, Вещий! Скажи Ей!

Ладонь волхва мягко ложится поверх его, вмерзшей в Бояново предплечье, руки. И та словно оттаивает под этим прикосновением, обмякает. А Вещий, высвободив руку из пальцев ученика, передвигает вперёд свисающие с плеча гусли. Проводит пальцами по струнам.

Раз. И другой.

Сколь ни огромны стада – но падут, преходяще богатство, истираются в тысячелетьях, становятся прахом любимцы скупцов – бесценные камни и яркое золото.

Род приходит – чтобы уйти, не вечны народы, и многих уж нет, день придёт – нас не будет.

Но во веки звучит над реками вечности, не зная времени, смерти не ведая – Честь, Слава и Доблесть!

Что-то изменялось в окровавленной ткани, что стирала и не могла отстирать женщина у реки. Что-то пробивалось сквозь кровь, рваные дыры и пятна копоти… пробивалось в лад звукам Бояновых струн. И Вольгость Верещага, зло всхлипнув, словно подперев товарища в стене плечом, потащил, будто меч из ножен, из-за пояса надоевшую горше горькой полыни пиликалку-гудок. Он не помнил сейчас, что играет плохо. Очень плохо.

Наверно, поэтому он даже не понял, что заиграл – будто гудок сам пел в лад гуслям наставника.

…когда ж старый мир в пламени сгинет, чтоб обновиться, и вновь поднимутся из бездн неведомых луга зелёные, сойдутся в них помолодевшие, сквозь смерть прошедшие Боги Бессмертные – о чем припомнят, о чем речь будет их?

Припомнят Вечные деянья Доблести, припомнят тех Они, кто не добычи ждал, а Чести с Славою…

Верещага поднял злые заплаканные глаза, чтоб взглянуть в повернувшееся к ним лицо.

И увидел.

Прогоревшие, проколотые, прорубленные прорехи превращались в шитые золотом и серебром узоры. А чёрная кровь, что пропитала недавнюю рвань, становилась багрянцем.

Он поднял изумлённые глаза на лицо стиравшей. Лицо это не было ни старым, ни юным, время текло мимо него, будто туман – вечным было это лицо. И Вольгость Верещага с изумлением увидел на этом лице чуть тронувшую его, будто заря краешек серого предрассветного неба – улыбку.

Грустную. Добрую. И – как ни дико такое помыслить – благодарную.

А потом он понял, что и впрямь смотрит в небо. В серое рассветное небо, тронутое по краю нарождающейся зарёй, в котором, будто слезинки, мерцали последние тающие звёзды.

Вольгость обнял гудок со смыком, прижал их к груди и опустился на корточки, трясясь мелкой дрожью. Лицо было мокрым-мокро, будто под ливнем стоял, да и на спине намокшая от холодного пота рубаха липла к телу. В штанах сухо, и то хлеб, подумалось Верещаге, пока он тщетно пытался унять дрожь…

Чувствовал он себя сейчас – не то как на утро после посвящения, не то как в тот день, когда отрок Вольжек, не доросший не только до прозвища Верещаги, но и до полного имени, впервые взял в битве людскую жизнь. Голова не просто кружилась – вертелась в таких направлениях, о которых Верещага и не подозревал. Между ушей будто гудел огромный колокол.

И за всем тем не чувствовал себя Вольгость Верещага ни усталым, ни хворым – напротив, полным сил и… и удивительно чистым. Как после бани.

И мир вокруг тоже казался удивительно чистым.

Будто это его, мир этот, выстирала в реке, снова ставшей Днепром, Портомойница.

А Вольгостя Верещагу ещё и вальком отлупила и выжала насухо. Для полной, значит, надёжности.

Рука волхва легла на плечо – и лихорадочная дрожь наконец унялась.

– Пойдём, – сказал наставник и поддержал Вольгостя за локоть, помогая подняться на ноги.

Несколько шагов – гусляр с учеником оказались на удивление далеко от воза – Вольгость Верещага прошёл молча и только у самой телеги подал голос, обращаясь к укрытой косматой безрукавкою спине впереди:

– Вещий…

Спина выжидающе замерла.

– А вот то… ну, то, что там… в реке… оно – оно обязательно сбудется? Именно так? – И торопливо добавил: – Я знаю, я понял, что это… это не так важно… Но всё-таки?

Боян повернул голову к ученику, поглядел размытым заботой взглядом.

– Никто не знает, юнак. Даже она сама, наверное, и то не знает…

Верещага покатал этот ответ в голове, как мальчишка во рту – медовую сосучку. А потом вдруг решился спросить ещё кое-что, давно волновавшее дружинников государя Святослава:

– Вещий, а вот ещё что хочу спросить… шрамы у тебя на черепе – они откуда?

Наставник развернулся к нему и уставился в лицо, прикусив левый ус и приподняв правую бровь. Почесал, приподняв колпак, одну из помянутых звездчатых меток среди седой щетины.