– Правда, – улыбнулся Боян. – Иной раз, юнак, трудно бывает понять, есть ли они у тебя вообще…

Румянец со щёк сбежал на уши, а сам «юнак» насупился и замолк, зыркая исподлобья на безмятежно улыбающегося каким-то своим думам волхва.

На следующее утро Вольгость проснулся и увидел, что вокруг лежит туман.

Дружинник государя Святослава видел туманы не раз и не два в своей жизни. Но здесь, в безлюдном краю у берега великой реки этот туман вдруг навеял едва проснувшемуся Верещаге мысли об утре мира. Когда Перун только-только пропахал, по полянскому преданию, русло Днепра. А то и ещё раньше – будто не было в этом тумане ничего, как в тумане над древними водами, перед тем, как Громовержец наклонился к ним – и увидел в них лицо Велеса.

Было… даже не то чтобы хорошо. Странно было и покойно. Юно и древне, и почему-то в этом тумане эти слова не противоречили друг дружке. И… что-то было в этом покое – вот ещё странность – сродно пламени Посвящения. Хотя уж посвящение-то покойным никак не назовёшь.

В тумане раздался плеск.

Зверь? Рыба?

Плеск повторился.

Вольгость тихо спустил ноги на серебряную от инея траву. Сделал даже не шаг – полшага.

И увидел её.

На берегу стояла женщина. И стирала что-то в тёмной осенней воде.

Этого не могло быть. Уж что-что, а близость жилья Вольгость бы приметил.

Но это было.

Странно – поднимать тревогу совсем не хотелось. Совсем. Словно от этого невероятного зрелища – женщина, стирающая в ледяной тёмной воде в безлюдной степи, – стало ещё спокойнее.

Как в руках матери…

Надо сказать наставнику…

Вольгость повернулся – и столкнулся взглядом с Бояном. Волхв, будто не спал вот только что, вздоха два, много три назад, на телеге, стоял теперь рядом с учеником и неотрывно глядел на женщину у воды. Сделал несколько шагов к ней, обходя посолонь. Верещага помедлил – но ведь приказа оставаться на месте ему не давали, – и он стронулся с места. След в след – за учителем.

Волхв остановился. Шапка уже была у него в руке – и он низко склонил коротко остриженную, в звёздчатых шрамах, голову.

– Чьё ты стираешь, Мать? – тихо спросил он.

– Разве не видишь? Твоё. Его. Ваше…

Голос, раздавшийся в ответ волхву, был негромок – но невероятным образом мощен. Словно сбивавшая, смывавшая с ног и уносящая прочь река.

– Что ты стираешь? – спросил Боян уже по-другому.

– Разве не видишь? Взгляни…

Верещага поглядел. Вслед за учителем.

Что это? Плащи воинов? Корзно князей? Стяги?

Дыры, пробитые железом, прожжённые огнём. И кровь. Сочащаяся, заполняющая огромную древнюю реку кровь…

…руки врастают, каменея, в резное дерево правила.

– Верещага!!! – несётся в спину чьё-то отчаянное. – Верещага, уходи с насада!!!

Это не к нему. Его уже нет. Просто нет. На лицо приросла, присохла, как повязка к ране, безумная улыбка.

Друзей нет.

Икмор мёртв.

Ратьмер мёртв.

И вятич, тот самый, которому он подарил вместе со снятым с хазарина обручьем прозвище – он, наверное, тоже уже умер на Белобережье.

Но всё это не имеет никакого значения. Совсем никакого. Перед тем, другим знанием, чудовищным и непоправимым – как будто ты видишь угасающим взором рядом на траве собственное обезглавленное тело.

Мёртв Князь.

Не просто мёртв – подло предан. Теми, кому верил больше всего…

Несколько мгновений он глотал воздух, будто только что вынырнул из ледяной воды, чёрной и горькой от крови…

И новое видение накрыло с головою, будто волна, когда руки женщины ударили сочащимся алым рваньём о воду.

…небо из дыма. Еле-еле проклёвываются сквозь дым солнечные лучи – как пальцы через решётку. Касаются окованной серебром и золотом головы истукана.

Этого истукана он не видел, но знает – это Перун.

Звук вгрызающихся в дерево топоров. Треск. Кованая голова кренится и падает, срывая алые, шитые золотом храмовые покровы. Падает под чьи-то восторженные крики, под многоголосый горестный вопль.

А за сорванными завесами вдруг мелькает…

Нет.

Нет же.

Этого не может быть!