Немой вопрос в глазах ученика волхв оставил без ответа, сам принявшись переоблачаться в наряд, показавшийся бы Мечеславу Дружине, случись он здесь, подозрительно знакомым – именно в этом одеянии воинам-вятичам из лесного Хотегоща явился некогда гусляр Доуло.

Вольгость безмолвно завёл глаза, возблагодарив Богов, что его сейчас никто не видит, и принялся переодеваться.

Так пара скоморохов – молодой парень и старик – покинули на запряжённой хмурым волом телеге, никем не замеченные, сперва княжеский терем, потом гору старого Кия – и, наконец, сам стольный Киев.

Покинули вдоль правого берега Днепра, двигаясь на полдень – в сторону, противоположную той, куда ушло полюдье государя Святослава. По левую руку остался Звенигород, потом был Треполь в устье Стугны – тут на пашнях после дождей находят осколки чудно раскрашенной глины, а то и расписных глиняных божков неведомых первонасельников днепровских берегов. Иным поселянам везло отыскать и целую мису ручной лепки с незнакомым узором. Потом Витичев, Заруб, стоявший против устья Трубежа, увенчанного Переяславлем. Потом Канев.

В города, впрочем, «скоморохи» как раз не заезжали – останавливались в селах по соседству. На дворе стоял месяц свадеб, и скоморохам были рады везде, так что ели наставник с учеником досыта, ещё и оставался запас в телеге. На одном из таких застолий вислоусый старейшина и хвастался из-под земли добытой расписною мисой. На мисе вились ужи, топорщили усы колосья, плясали женщины, небеса низвергали дождь на нивы.

А ещё Вольгостю Верещаге и во сне б не могло привидеться, что мудрый волхв Боян, прославленный гусляр, которого звали Вещим и Велесовым внуком, воспевший походы Игоря Сына Сокола и иных древних князей, знает такиепесни… Вольгость, который сам за словом в калиту не лазал, с оторопью понял, что ещё может краснеть. И отчаянно старался запомнить побольше – чтоб потом загонять под столы побратимов на дружинных пирах. Ну, если дядька Ясмунд не будет слушать.

Ну и… Вольгость Верещага внезапно обнаружил, что скоморохи пользуются ничуть не меньшим вниманием девиц и молодых вдовушек, чем воины.

Прямо обидно.

В общем, скоморошья жизнь начинала Вольгостю даже нравиться.

А между свадьбами Боян рассказывал ученику – нет, не о тайнах игры на гуслях или хотя бы на гудке. Не о песнях. Вообще не о том, чем они вроде бы занимались.

О печенегах. И о печенежской степи.

– Дружить с печенегами – всё равно, что приручать волка, – не раз повторял Вещий во время этих рассказов. – Собака становится твоим другом, раз и навсегда признает в тебе Старшего. Что бы с тобою ни случилось, ты – Хозяин. А для волка… для волка ты – глава стаи. Вожак. И должен постоянно вести себя, как вожак. Ни одной слабости, ни на вздох, ни на удар сердца, волк не прощает. Сколько б он ни съел из твоих рук, через какие б битвы вы не прошли вместе…

От этих рассказов щекотало под ложечкой. И к чему они – догадаться было нетрудно.

День за днём, неторопливо, от застолья к застолью, от села к селу, воз с двумя «скоморохами» продвигался на полдень, к речке Рось.

А за нею кончались Поля – и начиналось Поле.

Дикое Поле.

Печенежская степь.

Значит, едем к печенегам… знать бы ещё зачем. Ну, доедем, поглядим. К печенегам так к печенегам – Вольгость на них уже вдоволь поглядел на северском пограничье.

Вот и Рось, наконец. По левому её берегу тянется огромный, древний земляной вал, возведённый предками полян и деревлян ещё до обров, во времена старого Кия – если не ещё раньше. Вал служит службу по сей день – конница может взойти на этот берег в считаных местах. В устье Роси – Родень, капище Бога Богов.

За Росью уже свадеб не играют. Земля тут тучная, да уж больно небезопасная. Кое-где всё же засеяны поля – но и пашут, и жнут тут вполглаза. С оглядкой на степь. Готовясь, чуть что, бежать – под защиту Рось-реки и древнего вала. Из колков-рощиц да оврагов-яруг защита слабая. Старый мир печенегов с Киевом за правление Ольги обветшал-повытерся, и в прорехи нет-нет да прорвётся ватага молодых сорвиголов на долгоногих рысаках-аргамаках.

Это, конечно, не война. Это разбой, на который печенежская старшина глядит сквозь пальцы. Но селянину-то какая разница, разбойник или дружинник печенежского темника ударит его булавою, кистенем или чеканом и выпряжет из плуга конька? Ровно никакой…

Хотя напротив устья реки Сулы «скоморохи» повстречались с неожиданными путниками.

Это был обоз медоваров – в колках, оказывается, стояли колоды-ульи. Печенеги, ровно ничего не смысля в мёде и пчёлах, к ним не лазали, медведей в поле тоже не водилось, и пчёлы всё лето не знали горя, собирая обильную дань со степного многоцветья. Хозяева же выбирались за мёдом по осени, когда печенеги за своими стадами подавались на полдень, к Русскому морю или, самое близкое, к порогам. Варили мёд там же, закапывали выстаиваться в землю, а закопанное прошлой осенью выкапывали и везли на осеннюю ярмарку к Родню.

Возчики «скоморохов» встретили с ничуть не меньшим удивлением, хоть за песни и скрашивание привала у костра скупо, но поделились съестным припасом, благо уже следующую ночь собирались встретить в обжитых местах. Гусляра с учеником настоятельно уговаривали не ездить дальше – всё едино там жилья людского не сыщешь, – а лучше поворачивать с ними назад.

– Нечего вам там делать, в поле-то, – старшего возчика звали Нерадцем. То ли меткое прозвище, то ли оказавшееся вещим имя пришлось впору – за все время недолгого знакомства, с вечера, когда Боянов возок подкатил к кострам и телегам, и до завтрака, которым киевские путники и ехавшие в Родень гончары встречали новый день, Вольгость и впрямь не заметил, чтобы возчик хоть разок улыбнулся. – Никто и слушать вас не станет. Попадется печенег – не побрезгует седые патлы с башки дурной со шкурой отодрать. И себя, и мальчишку погубишь.