Шрифт:
– Кто мог пить то вино? А наш судакский виноград поил всю Россию. Лилась река судакского вина по всем ресторанам, гостиницам, трактирам. Спроси наших стариков – окажут. Портили его у вас сандалом, свинцовым сахаром. А здесь, смотри, какое оно; как бог дал, так ты его пьешь, Сергей. Пей!
– Надоело, Фатых.
– Вино надоело? Не может вино надоесть. Это же земля, солнце и сладкие, сахарные росы, что наливают гроздья. Ты видел такой виноград, длинный и нежный, как девичий палец, такой, как палец… твоей Луси (он выговаривал так ее имя). «Кадын-пармаю» называется тот виноград, или «девичий палец» по-русски. А еще «чауш», «шабан», «осма». Слышал такие сорта?
– Нет, не слыхал.
– Вам что? Вы кушаете и не знаете, как он называется. Вам все равно. А наш судакский виноград грубый – это хорошо. – Фатых сжал свой кулак, насупился. – Толстокожий. – Он приподнял на руке кожу и долго не отпускал, будто любуясь ею, а искоса присматривался ко мне; потер ладони, добавил: – Крупный сорт. – Теперь Фатых смотрел на меня глазами, поблескивающими красным от костра, и говорил с каким-то сладострастием: – Эти грубые, толстокожие, сильные сорта винограда созревают поздно. Пусть они не годятся на вино, к которому привык русский, ничего. Зато они переносят осенний холод, далекий путь, все невзгоды и не имеют запаха… не имеют. И хорошо, что не имеют. Пей вино, Сергей! Это татарское вино, Сергей…
Доносилась песня Катерины:
Ой, боже ж мий! Коса моя жовтенька. Не мати тя роскосуе — Визник бичем рострипуе.Горная страна лежала у наших ног. Вставшая луна заливала серебристым световым туманом эти огромные окаменевшие волны. Казалось, негодующее море бросилось на материк и вдруг застыло, повинуясь чьему-то слову могучего приказа. Справа от нас крутился световой маяк на аэродроме, будто кто-то за горами баловался электрическим фонарем. Слышался отдаленный орудийный рокот со стороны Керченского полуострова, и виднелось небольшое полукружие зарева.
Фатых вздохнул:
– Сегодня меня обидел твой отец. Одно не понимает комиссар, что Фатых тоже такой же коммунист, как и он. Потому со мной надо говорить открыто… Не люблю скрытных, тайных людей. Не люблю тех людей, кто имеет две души, кто одной рукой одному, а другой – другому, Плохие такие люди.
– Таких людей я тоже не люблю. А к чему это?
– К нам в лес начали приходить и татары. Я тоже крымский татарин. Надо с ними говорить хорошо. Комиссар говорит мне, что татары теперь идут к нам потому, что там гудит Приморская армия, а там гудит, – Фатых махнул рукою в сторону Сивашей, – генерал Толбухин… Надо не забывать, что татарам было очень хорошо при советской власти.
– Тем более мерзко, отвратительно, неблагодарно, что многие крымские татары изменили советской власти. При советской власти крымские татары получили республику, братское содружество русского и других народов СССР, свободу от эксплуатации. Советская власть подняла этот народ, поставила на ноги, дала все для развития, для настоящей жизни, А они послушались своих злейших врагов и качали массовое предательство… Изменили общему делу…
– Я изменил? – перебил меня Фатых. – А таких, как Фатых, много…
– Многие крымские татары, ты знаешь, Фатых, по наущению немецких агентов вступили в организованные немцами добровольческие отряды, ведут вооруженную борьбу вместе с немецкими войсками против Красной Армии, против партизан. Как можно продавать свою совесть, свою страну? Ведь большинство населения крымских татар не оказывает противодействия этим предателям родины, помогает им, и тем самым весь народ теряет свою честь… А если потерял честь, значит потерял все… А ты не знаешь, как говорить с татарами?… Немцы играют с татарским народом Крыма. Поиграют до поры до времени, пока нужны будут, и бросят, затопчут. Турки тоже зарятся аа Крым, на наш Советский Крым. Все народы Советского Союза храбро сражаются с врагом, защищают родину… Как дерутся казанские татары за честь своей родины!.. Посмотри хотя бы на нашего Баширова! к ты не знаешь, как говорить?
– Теперь я знаю, как говорить, – сказал Фатых. – Пора спать нам.
К нам подошел Коля Шувалов.
– Вот ты песни пишешь, Коля, – сказал Фатых, – напиши такую песню. Горная птица, вольная птица летает, летает и не знает, куда ей сесть, кругом люди, кругом костры, везде штыки, и нет места птице, чтобы сесть и не зажечь лапы и крылья. Хорошая будет песня. Пойду спать, клонит голову…
В этот же вечер я рассказал отцу о своем разговоре с Фатыхом.
– Я вызывал его, – сказал отец, – нам нужно что-то делать с татарами. Идут к нам в лес, а с чем? Начинаешь с ними по-русски – прикидываются, не понимают. А что они думают, зачем пришли? Такие вещи должен знать Фатых, а он человек путаный какой-то, у него вывих в мозгах…
– По-моему, он вывихнул мозги всеми этими своими Менги-Гиреями, националист.
– Приглядывайся к нему, – сказал отец, – нам не след ударяться в панику, но и нельзя чего-нибудь проглядеть.
В начале весны мы усиленно занимались подготовкой минеров и диверсантов и операциями по подрыву вражеского тыла.
Молодежный отряд провел взрывы двух шоссейных мостов и складов авиабомб и ручных гранат.
Бригада Маслакова, подтянутая ближе к Солхату, громила обозы, высылаемые в лес за древами. Немцам приходилось теперь укрупнять обозы и охранять их танкетками и бронеавтомобилями.