Однажды Лелюков вызвал меня к себе и в разговоре упрекнул меня и Якова в снисходительном отношении к Фесенко.

– Он дал клятву отряду перед строем, – сказал я.

Такие люди охотно дают клятвы и так же легко их нарушают.

– Фесенко пока не нарушил клятву.

– Нарушил.

– Когда?

– Противник вырезал нашу заставу…

– Где?

– Возле Ведьминой щели. – Лелюков отвел глаза в сторону. – Хороших ребят вырезали. Сейчас там Семилетов… Разбирается…

– А три чем здесь Фесенко?

– Фесенко был в полевом карауле, не предупредил заставу и исчез. Позорное пятно для Молодежного отряда, как сам понимаешь. А кто виноват? Вы. Ты и командир отряда, – Лелюков зло высек огонь, закурил, – мягкотелые люди. Беседуете с ним, нянчитесь, фактически прощаете ошибки, а они растут, как грибы после дождя. Ты знаешь, как гриб растет? Пять сантиметров за одну ночь. А когда пройдет грибной дождь, сразу за час гриб готов.

Мне было стыдно перед Лелюковым.

– Может быть, он не виноват? – сказал я.

– По первым данным, Фесенко предал заставу. Семилетов подойдет, расскажет подробности. Об этом чрезвычайном происшествии надо доложить Большой земле…

Мы похоронили убитых на заставе – трех комсомольцев из Феодосии. Над их могилой вытесали надгробие из камня и вырезали их имена.

Девушки положили у могилы венки из фиалок и папоротника.

Через несколько дней Шувалов, ходивший в разведку, привел из лесу Фесенко со связанными поясным ремнем руками.

Фесенко был передан на суд отряду.

– Отряд требует расстрела Фесенко, – сказал Яков, придя ко мне с ученической тетрадкой, сложенной вдвое, в которую обычно заносились приказы по Молодежному отряду.

Яша смотрел на меня строгими, потускневшими глазами.

– Нельзя ли еще испытать? – сказал я. – Нельзя ли подождать? И потом, говорил ли ты с Лелюковым?

– Он считает Фесенко позором Молодежного отряда, позором для всего соединения. – Яша твердо добавил: – Я тоже думаю так.

Мне хотелось посоветоваться с отцом, но он вылетел на совещание в район Большой Яйлы, куда прибыл для координации действий представитель партизанского штаба. Семилетов же требовал немедленно привести в исполнение смертный приговор. Лелюков следил за нами, ждал и с новыми советами не навязывался.

Яков подвинул мне тетрадку, развернул на середине, где был написан приказ № 57 по Молодежному отряду.

Приказ еще не был подписан ни Яковом, ни Башировым.

Я дважды перечитал приказ, закрыл тетрадку, передал ее Якову.

– Как видишь, мотивы убедительные, – сказал Яков. – Перевоспитывали его долго – ничего не вышло. Ну что ж!.. Пусть получает по заслугам.

– Может быть, все же подождем отца?

– Я беседовал с комиссаром, – подчеркнуто официально произнес Яков, – не по поводу Фесепко, а вообще. Ты сам знаешь, что нам предстоят вскоре серьезные боевые операции. Каждый отряд должен быть окатан, как стальной шар, так окатан, чтобы не было ни одной щелочки. Понял, Сергей? Комиссар требовал от моего отряда полного морально-политического и боевого единства, и я должен добиваться его, устраняя все, что мешает выполнению нашей задачи. Каждый может упрекнуть нас, что мы, принимая беспощадные меры к другим, долго щадили дезертира Павла Фесенко только потому, что когда-то называли его своим другом.