Конечно, в моем распоряжении не было полностью оснащенной книгопечатной мастерской. Все делалось на бумаге формата A4, которая потом разрезалась пополам (хороший формат для книги) и склеивалась. Для этого оборудование у меня имелось. Что делать с обложкой, я не очень себе представлял. Да и названия для книги у меня пока тоже не было.

Я успел отпечатать почти две трети страниц, когда неожиданно обе эти проблемы разрешились одновременно. Чако попросил меня уничтожить тысячу неправильно напечатанных обложек для инструкции формата A5. Обложки он всегда печатал сам. В этот раз он выбрал неподходящий цвет. При других обстоятельствах мы просто плюнули бы на такую неувязку, но эти инструкции предназначались для самозваных партийных боссов. Это было руководство по пользованию новой внутренней телефонной системой мгновенного оповещения (видимо, на случай американской интервенции), и оно должно было распространяться среди ответственных за мобилизацию в городах и районах. Обложка должна была быть розовой, а Чако изготовил серую. Теперь все это дерьмо надо было перемолоть на бумажной мельнице для дальнейшей переработки. Чако очень злился, когда случалось нечто подобное.

Я рассмотрел испорченные обложки перед тем, как их уничтожить. Мне понравился серый цвет и шершавый картон. На обложке внушительными черными буквами было написано: ИНСТРУКЦИЯ ПО ЭКСПЛУАТАЦИИ. И больше ничего. Разве не изящное название для сборника стихов? Модернистское, строгое, многозначительное? Слишком радикальное для Эстебана Карлоса, подумал я с удовлетворением. Решение пришло само собой. Не надо было ничего усложнять. Как только представилась возможность, я совершил последний рейд в кабинет Мариалены и распечатал еще пару строк крупным шрифтом: Стихи Рауля Эскалеры. Гавана, 1980.Я был так доволен найденным решением, что замыслил напечатать этот текст красными буквами. Я видел коробку с красной краской у Чако в шкафу с расходными материалами. Серое с красным смотрится очень хорошо.

Рассматривал ли я возможность взять псевдоним? Вообще-то нет. Это можно списать на тщеславие или упрямство. Конечно, я был и тщеславным, и упрямым. Но я не думал, что псевдоним сможет спасти меня. Если бы кому-нибудь стало интересно, кто написал стихи, выяснить это не составило бы труда. Полгорода слышало, как я читал многие из них. Их читали Эстебан Карлос и его «комитет». Даже Фидель Кастро слышал одно из них. Поэтому важна была не анонимность, а разборчивое и осторожное распространение. Каждый раз, когда у меня появлялся страх или угрызения совести, я обычно думал: «Хосе Марти делал то же самое».

Через четыре недели после того, как я начал печать, я стоял и разрезал страницы огромным ножом, аккуратно и благоговейно. Я разогревал и охлаждал клей, обрезал корешки из черного холста и переплетал. Мои книги. Они пахли так же хорошо, как и Ирис. Держать их в руках — осторожно, еще не раскрыв, — было гораздо более волнительно, чем получить свой первый сборник. И не потому что я знал, что эта книга лучше. Как пишут на коробках самых дорогих сигар: Totalmente a mano.Сделано вручную.

Тем вечером я положил двадцать экземпляров в сумку и понес домой. Было поздно, и Миранда поинтересовалась, чем это я так долго занимался. Ходил пить пиво?

— Нет, — произнес я, дав ей почувствовать свое дыхание. — У меня для тебя сюрприз.

Я достал экземпляр книги из сумки и раскрыл на первой странице. Там было написано посвящение: Миранде, моей богине.

— О Рауль! Почему ты ничего не сказал? Я думаю, это надо отпраздновать.

— Тшш, — я приложил указательный палец к губам.

— Какое хорошее название, — заметила она, повертев книгу в руках. — Как ты его придумал?

Поднялся переполох, само собой разумеется. Миранда считала, что я обманул ее. Ну да, у нас была книга, и она ей нравилась, но… я не делал карьеры, в моей libretaне появилось золотой звездочки, у меня не было привилегий, ничего. Только дело в Управлении государственной безопасности, грозящий мне статус не-человека и четыреста экземпляров книги, из-за которой я мог оказаться в колонии минимум до тех пор, пока моя дочь не научится читать и писать.

Я спросил ее, как, по ее мнению, я должен был поступить.

Она не могла ответить. Но мы решили, что книги в любом случае надо спрятать. Я перенес их домой, по паре дюжин за раз. В спальне мы обнаружили отодвигающуюся панель, за которой оказалось достаточно места для складирования книг.

Когда у Миранды прошел шок, она начала мыслить практично. Мне надо было вывезти несколько экземпляров с Кубы контрабандой, считала она. Мы обдумали это: университет был подходящим местом, ведь там можно встретить иностранных студентов или исследователей, которые, как я полагал, могли заинтересоваться моей книгой. Я дал Миранде несколько экземпляров «Instrucciones [65] » для этих целей и попросил ее действовать тактично и осторожно. Это ей показалось смешным — после всего, что случилось, мне ли учить ее осторожности?

Характер книги был таков, что мне не стоило рассчитывать на широкое признание. Моя слава носила другой характер и казалась мне нереальной. Сначала я раздал несколько экземпляров ближайшим друзьям. У Пабло был приятель, имевший неофициальную сеть распространения запрещенной иностранной литературы. Фидель обычно говорил, что на Кубе нет запрещенных книг, есть только книги, покупать которые у бедной Кубы нет денег. И то, и другое было ложью. Многие литературные произведения были запрещены, классический пример тому — книга Джорджа Оруэлла о Товарище Наполеоне [66] . Даже я читал ее. Всегда находились люди, которые хвастались тем, что прочитали все книги из списка запрещенных, а приятель Пабло был тем, кто эти книги доставал. Я так никогда и не узнал его имени, и в этом был свой смысл. Для начала он взял у меня тридцать экземпляров. Сколько ему брать за книгу? Забавно — об этом я даже не думал. Мне пришлось признать, что, как и считал Пабло, я стал в некотором смысле капиталистом. Я контролировал средства производства. Я назначил цену в несколько песо. Слишком мало, сказал Пабло. Я должен брать как минимум столько же, сколько стоит официальный мусор. Так и решили. К «официальному мусору» относилась и моя первая книга.