Шрифт:
— Что это с тобой такое, черт побери? — негромко произношу я. Мне приходится проталкивать слова сквозь комок гнева в горле.
— Я... прости, — шепчет Алекс. Он трясет головой. — Я не хотел... Я не знаю, как это произошло. Прости, Лина.
Я знаю, что если он не перестанет смотреть на меня вот так вот — умоляюще, с просьбой о понимании, — я прощу его.
— Лина. — Он делает шаг ко мне, и я отступаю. На мгновение мы застываем так. Я чувствую на себе его пристальный взгляд и тяжесть его вины. Но я не смотрю на него. Не могу.
Потом Алекс разворачивается и исчезает в лесу.
Хана
Из моего текучего, изменчивого сна возникает видение и принимает облик.
Лицо Лины.
Лицо Лины, выступающее из тени. Нет. Не из тени. Она проталкивается наружу из пепла, из наноса золы и углей. Рот ее открыт. Глаза закрыты.
Она кричит.
«Хана!» Она зовет меня. Пепел сыпется в ее открытый рот, как песок, и я знаю, что Лину засыплет заново, она умолкнет, погрузится обратно во тьму. И еще я знаю, что у меня нет никаких шансов добраться до нее — нет ни малейшей надежды ее спасти.
«Хана!» — кричит она, а я стою недвижно.
«Прости меня», — говорю я.
«Хана, помоги!»
«Прости меня, Лина».
— Хана!
В дверях стоит моя мать. Я сажусь, озадаченная и испуганная. Голос Лины эхом звучит у меня в сознании. Я спала. Мне не полагалось спать.
— Что случилось? — Фигура матери силуэтом вырисовывается в дверном проеме. За ней я различаю небольшой фонарь за моим балконом. — Ты заболела?
— Да нет, я в порядке. — Я провожу рукой по лбу. Лоб мокрый. Я вспотела.
— Точно? — Мать делает такое движение, словно собирается войти в комнату, но в последнюю секунду все-таки остается на месте. — Ты кричала.
— Точно, — заверяю я. А потом, поскольку она, похоже, ждет чего-то большего, добавляю: — Наверное, просто перенервничала перед свадьбой.
— Тут совершенно не о чем нервничать, — раздраженно произносит мать. — Все под контролем. Все будет прекрасно.
Я знаю, что она говорит не только о самой церемонии. Она имеет в виду свадьбу в целом: все сведено в таблицы и скоординировано. Все будет работать прекрасно, все отрежиссировано расторопно и безукоризненно.
Мать вздыхает.
— Постарайся поспать, — говорит она.
— Мы собираемся в церковь при лабораториях вместе с Харгроувами в девять тридцать. В одиннадцать последняя примерка платья. И интервью для «Дом и жилище».
— Спокойной ночи, ма, — говорю я, и она выходит, не закрыв дверь. Личное пространство значит для нас меньше, чем было принято прежде: непредвиденный бонус или побочный эффект исцеления. Так меньше секретов.
По крайней мере, так меньше секретов в большинстве случаев.
Я иду в ванную и плещу водой в лицо. Невзирая работающий вентилятор, мне по-прежнему слишком жарко. На мгновение, когда я смотрю в зеркало, я почти что вижу лицо Лины, глядящее на меня из моих глаз, — воспоминание, видение из погребенного прошлого.
Я моргаю.
Лина исчезает.
Лина
Когда мы с Рэйвен, Тэком и Джулианом возвращаемся на явку, Алекса там все еще нет. Джулиан пришел в себя и настаивает, чтобы ему дали идти самому, но Тэк все равно продолжает его поддерживать. Джулиан с трудом держится на ногах, и у него до сих пор идет кровь. Как только мы добираемся до явки, Брэм с Хантером принимаются возбужденно обсуждать случившееся и замолкают лишь после того, как я награждаю их самым недоброжелательным взглядом. В дверном проеме появляется Корал, сонно моргающая и прижимающая руку к животу.
Алекс не возвращается и к тому времени, как мы отмываем Джулиана. «Сломано», — говорит он хрипло, скривившись, когда Рэйвен проводит пальцем по его переносице. И к тому, когда мы, наконец, укладываемся на койки, под тонкие одеяла, и даже Джулиану, шумно дышащему ртом, удается заснуть.
Когда мы просыпаемся, оказывается, что Алекс приходил и ушел. Его вещи исчезли, а вместе с ними фляга с водой и один из ножей.
Он не оставил ничего, кроме записки — я нашла ее, аккуратно сложенную, под моей туфлей.
«У меня есть всего одно объяснение — история Соломона».
И ниже приписано помельче: «Прости меня».
Хана
До свадьбы тринадцать дней. Подарки уже начали прибывать: супницы и ложки для накладывания салата, хрустальные вазы, горы белоснежного постельного белья, полотенца с вышитыми монограммами и вещи, о существовании которых я раньше даже не подозревала: порционные горшочки, ножи для снятия цедры, пестики. Это язык брака, язык взрослой жизни, и он абсолютно чужд мне.